— Я в курсе, — сказал он. — Существует аналогичная иерархия, когда речь идёт о За. Я, конечно, имел в виду, будешь ли вы оказывать почтение, которое от тебя ожидают, тем, кто стоит выше тебя по положению?
Ничего не поделаешь, поэтому Ёнву ответила так кратко и исчерпывающе, как только могла, чтобы покончить с этим.
— Я не делаю этого там и не делаю этого здесь. Почему я должна чтить кровь и боль? Почему кто-то должен отвечать мне тем же?
Ей не понравилось, сколько понимания было в его серых глазах — не понравилось ощущение, что её видят, когда дело дошло до того, что такой человек понимает её и смотрит на неё.
Он мягко сказал:
— Я так понимаю, ты не так уж много времени провела в За?
— Я хожу, куда мне заблагорассудится, — коротко ответила Ёнву. Были вещи, которые она предпочла бы не обсуждать, и её отношения с дворами и обычаями За были одной из таких вещей. Это было слишком похоже на ответ на вопрос, который он не задал в метро — и ответ, по крайней мере, был бы почти таким же.
— Действительно, — сказал он мягко и настойчиво, от чего у Ёнву мурашки побежали по шее. — Но думаю, что это не ответ на мой вопрос. Я, конечно, хотел спросить о дворах.
— Я была там однажды, — сказала Ёнву. — Мне там не очень понравилось. Поднялась суматоха, и они попросили меня больше не приходить.
На мгновение он выглядел искренне удивлённым.
— Они... просили тебя не возвращаться?
— Там было больше крови и криков, чем сейчас. Я убила четверых из них и чуть не лишилась хвоста. Это одно и то же.
— Ты прожила больше ста лет в качестве запредельной, а во дворах За провела не больше нескольких ночей?
— Этого не требовалось, — пренебрежительно сказала Ёнву.
— Это почти требуется от могущественных домов, насколько это возможно в таком отдалённом месте, как дворы За, — сказал он.
Ёнву почувствовала, как её зубы резко впились в нижнюю губу.
— Мне там не нравится.
— Ты уверен, что тебе не нравятся властные структуры?
Ёнву не смогла сдержать зубастой улыбки, появившейся на её лице.
— Это не то замечание, которое следовало бы делать человеку в твоём положении, не так ли, старик? — спросила она.
Его смех казался искренним.
— Возможно, нет, — сказал он. — Как приятно, когда тебя так хорошо понимают!
Она искоса бросила на него недоверчивый взгляд, а затем мотнула подбородком в сторону открытых ворот храма впереди.
— Мы почти на месте. Всё изменится, как только мы войдём.
— Я знаком с тем, как работает Между, моя дорогая, — сказал он с такой учтивостью, что Ёнву в полной мере насладилась тем, как его лицо на мгновение застыло от удивления, когда он впервые переступил порог, выкрашенный в бирюзовый и лососевый цвета.
Он, очевидно, не заметил, что панорама города, открывшаяся перед ними, изменилась во времени, а не в Между. Ёнву остановилась на мгновение, как будто хотела дать ему возможность перевести дыхание, и при этом перевела дыхание сама. Ей самой не слишком нравилось ощущение погружения в безумие.
— Разве я не упоминала об этом? — невинно спросила она, снова продвигаясь вперёд. — У нас здесь есть что-то вроде Между, которое крепится к зданиям.
— Это, — почти сквозь зубы процедил Атилас, — чрезвычайно опасно.
— Я же говорила тебе, что это не было притворным безумием, — напомнила она ему. — Мы не просто так называем их дораи — они сумасшедшие и сами себе закон. Они не беспокоятся о том, что могут затеряться в маленьком пространстве Между, которое не связано с остальным пространством Между или За, потому что они уже потеряны в своих собственных мыслях. Им не нравится мысль о том, что люди могут ускользнуть через чёрный ход, и они чувствуют себя более комфортно, живя как можно ближе к прошлому.
— Не заметил, чтобы у нас были большие проблемы с проникновением внутрь, — отметил он. — Ты серьёзно? Это Между, не привязанное ни к чему, кроме входа, и связанное со временем?
— Очень серьёзно, — заверила его Ёнву. Как и раньше, она добавила: — Думай об этом как о погружении в безумие.
— Вряд ли это что-то другое, — пробормотал он себе под нос, когда они подошли ко вторым воротам внутри первых, где пара молодых людей — или, правильнее сказать, кумихо с внешностью юноши — демонстрировали эту молодость и красоту, нагло развалившись в полуодетом виде. Они оба, подумала Ёнву, внезапно ощутив свой возраст, были больше заинтересованы в том, чтобы быть красивыми, чем в том, чтобы хорошо одеваться. Ей удалось не закатить глаза, что, по её мнению, стоило ей немалых усилий. На столбах ворот позади них была изображена пара резных и раскрашенных лисиц, у которых было слишком много хвостов, чтобы быть обычными лисами.
— Привет, сестрёнка, — сказал молодой человек, стоявший слева от ворот, когда они приблизились. В его улыбке было меньше радушия, чем в его словах, и гораздо больше угрозы. На нём было простые свободные баджи, а под верхней одеждой не было рубашки; он выглядел так, словно прекрасно осознавал, какой великолепной грудью обладает.
Ёнву проигнорировала его и прошла мимо резных столбов ворот, избегая взгляда нарисованных лисиц и понимая, что вероятность того, что этот план действий сработает, составляет всего пятьдесят процентов. В этот раз не сработал — кумихо скрутился и поднялся с лёгкой, стремительной скоростью, и проскользнул в пространство между Ёнву и ступенями храма в виде струящегося меха, который больше всего подходил лисам и кошкам, снова улыбнувшись ей. На этот раз в его улыбке не было ни капли доброты — только угроза.
— Ты должна называть меня оппа (уважительное обращение в корейской культуре, которое предполагает тесную связь и доверие; обычно так девушки называют мужчин старше их: брата, отца, другого родственника, близкого друга или знаменитость — прим. пер.), сестрёнка, — сказал он. — Поприветствуй меня должным образом.
— Ты мне не старший брат, — сказала она ему. — Уйди с дороги, пока я не сделала тебе больно.
— Как ты думаешь, ты сможешь защитить своего маленького друга-фейри, если тебе придётся заботиться обо мне? — мягко спросил он, его взгляд скользнул мимо неё на звук нежного скольжения позади неё.
Ёнву не оглядывалась; она чувствовала тепло Атиласа на своём плече, и по звуку возни за спиной она поняла, что двое других дораи вышли из-за ворот храма, чтобы присоединиться к кумихо позади неё. Резьба, на которой были изображены лисы-близнецы, полностью исчезла, перемычки ворот стали гладкими, на переднем плане ничего не было видно.
Она сказала:
— Он может сам о себе позаботиться. А если он не может, это его дело. Я ему не хранительница.
Стоявший перед ней кумихо, который быстро становился больше и волосатее, сказал Атиласу последними остатками своего человеческого рта:
— Тогда ты будешь у нас на десерт.
Оглянувшись через плечо, Ёнву заметила, как при этих словах сардонически приподнялась бровь. Её позабавило то, как она удлинилась и изменилась, как мех покрыл её тело, как огонь запел в её венах, а глаза наполнились серебром.
Она не удивилась, увидев, что Атилас немного задержался и дал ей пространства. Она не считала его трусом и была рада, что у него было время заняться работой, которая, возможно, ей понадобится. Ей не особенно понравился укол уважения к изворотливому старому фейри, который пришёл вместе с осознанием этого. В таком человеке, как Слуга, было мало поводов для уважения; не было необходимости так высоко ценить его за столь малое.
Если бы Ёнву подождала, пока самец полностью изменится, драка могла бы продлиться дольше. Она этого не сделала: правила боя кумихо были непоколебимо ясны и основывались на принципе, что, если кумихо не способен измениться как можно быстрее, это его собственный провал — и Ёнву была рада, что у неё есть один закон, который она может неукоснительно соблюдать, доставляя удовольствие самой себе. У самца только что отрос третий хвост, когда она вцепилась ему в горло, заставив его вскрикнуть, когда они повалились друг на друга.
