Как он отреагирует?
Что скажет Тигран?
Примет ли? Обрадуется ли? Или… насторожится? С его прошлым, с его контролем, с этим одержимым "ты — моя" — примет ли он нас?
А если нет?..
Если он не поверит. Если не захочет. Если просто уйдёт — тогда я…
Я уеду.
Найду, куда.
Поступлю, доучусь. Возьму подработку. Потом декрет.
Буду расти этого ребёнка — сама.
И буду вспоминать Тиграна. Мой шторм. Мою одержимость. Мою боль и любовь — всё сразу.
С тем теплом, на которое способна только женщина, что прощала больше, чем следовало.
________________________________________
Скрип.
Тихий, едва уловимый, но мне хватает, чтобы открыть глаза.
Первое, что я чувствую — запах.
Гранатовые розы.
Мой любимый. Острый, сладкий, тёплый.
И огромный плюшевый медведь заслоняет собой половину палаты. За ним — он.
Тигран.
Он ставит дары на диван.
Но на лице у него — не радость. Не облегчение.
А напряжение. Жесткое. Угрюмое. Давящее. Такой он бывает, когда возвращается после тяжелых переговоров.
— Это дары мне забрать с собой в могилу? — спрашиваю.
Он даже не вздрагивает.
— Это ты нас с цыганами путаешь. Они с собой всё забирают. И почему ты решила, что я пришёл тебя убивать?
— Ну… ты напряжённый.
— А каким мне быть, когда ты чуть не умерла, вместо того чтобы подумать о ребёнке?
Я моргаю. А потом усмехаюсь.
— Если бы я знала… Хотя нет.
Всё равно бы прыгнула.
— Аня! — обрывает он. Резко, зло. Но это злость на страх.
— Не ори, — шепчу. — Видишь же, как мне плохо. И потом… ты у меня уже есть. А с ребёнком я ещё не знакома.
Он неожиданно смеётся. Настоящим, хриплым, как будто впервые за много дней.
Пододвигает стул, садится рядом. Смотрит на меня долго. Так, что становится неловко.
— Придётся нам пережить ещё одну твою свадьбу.
Теперь смеюсь я.
Тихо, осторожно. Больно. Но всё равно тепло.
— Получается, ты можешь иметь детей… — шепчу.
— Получается, могу, — отвечает он просто.
— Ты… рад?
Я стараюсь не дышать, пока он молчит. С его характером он может сейчас предложить ДНК-тест или вообще отстраниться.
Но он говорит:
— Я в шоке, если честно. Я думал, ты будешь принадлежать мне одному. А теперь тебя придётся делить… с кем-то ещё.
— Охо-хо, бедный. Несчастный. Ну так и быть… помоешь посуду — и вечерний минет тебе обеспечен.
Он усмехается. Поднимает руку, проводит пальцем по моим губам.
Я ловлю его и чуть прикусываю. Он хмыкает.
— Отдыхай, Ань. Если что — звони сразу.
— Стой, — дёргаю его за рукав, не давая уйти. — Полежи со мной.
— Ждал, когда попросишь.
— Сволочь, — шепчу. Он снимает кофту, ложится рядом, аккуратно обнимает, прижимая к себе.
Между нами тишина.
Спокойная. Без паники. Без претензий.
Он рядом. Лежит на боку, одной рукой обнимает меня за талию, другой осторожно гладит по волосам, будто успокаивает кого-то, кто и не просил быть успокоенным.
Я не двигаюсь.
Даже дышу тише, чем обычно — просто потому, что так хорошо.
Так по-настоящему спокойно.
Не бурно, не страшно, не как тогда — в подсобке, в темноте, с грохотом двери и с дрожащими коленями.
Сейчас — тишина.
И я в ней — как в коконе.
Мне комфортно с ним.
Непозволительно комфортно.
С тем самым Тиграном, который мог однажды разбить мне лицо о стену, а потом — поцеловать так, будто я его спасение.
С тем, кого я боялась, кого ненавидела, кто стал для меня самой страшной опасностью… и самой светлой близостью.
Я вспоминаю.
Первый день в магазине. Её. Точнее — себя, той. Растерянной, в дешёвой одежде, с глазами, полными страха. А он — как грозовая туча. Молчаливый, с глазами цвета чая и холодом, который обжигал хуже кипятка. Запах табака. Кожаная куртка. Жесткие линии скул. Он смотрел на меня, как на нечто несоразмерное миру, который он контролирует.
Я помню, как не знала — уйти или остаться. Как сжимала руки за прилавком, когда он заходил, не зная, что боюсь и хочу одновременно.
Потом — та ночь. Та, после которой я стала другой. Не сразу — но точно. Ночь, когда он впервые дотронулся до меня не как хозяин, а как мужчина, с болью, с яростью, с таким отчаянием, которое невозможно сыграть. Поцелуй — не ласка, а почти пощёчина. Боль — не наказание, а признание. Тогда я думала, что сломаюсь. А оказалось — это был момент, когда я начала меняться.
Потом было всё.
Запах гранат. Слезы на холодном кафеле. Паспорт в огне. Его крик. Его пощёчина. Моя ненависть. Его ревность. Его брат. Его сыновья, которые стали для меня не просто чужими детьми, а болью его сердца. И мои слёзы. Горькие, детские. Когда казалось — я не справлюсь.
Но я справилась.
Я прошла через это. Через страх, через боль, через одиночество и недоверие. Через его молчание и жестокость, через свою упрямую любовь и слабость. Через предательство, смерть, прощение. Через всё.
И если бы меня сейчас спросили — хочу ли я пройти это снова? Хочу ли я снова пережить унижение, ту ночь, те недели в клетке, тот страх, когда брат держал на нас пистолет, когда казалось — всё кончено…
Я бы, наверное, закатила глаза. Пошутила бы. Сказала что-нибудь колкое.
Но внутри — знала бы точно.
Да.
Потому что всё это привело меня сюда. В его объятия. В эту постель. В эту точку, где мне впервые по-настоящему спокойно.
Где я — его.
И где он — мой.
Навсегда.
Я бы всё это прошла. Снова.
Через страх. Через боль. Через кровь и ложь.
Лишь бы оказаться здесь.
С ним. В этой палате.
Беременная.
Живая.
Любимая.
Он вдруг замирает, тихонько целует в висок, будто почувствовал, о чём я думаю.
— Ты себя нормально чувствуешь? — спрашивает. Голос — низкий, хриплый, немного сонный.
— Рана пульсирует, но мне хорошо, — шепчу в ответ, не открывая глаз. — Даже слишком.
— Это плохо?
— Это… страшно. Потому что я не хочу, чтобы заканчивалось.
Он ничего не отвечает. Только прижимает меня крепче.
И этого — достаточно.
— Я не откажусь от сыновей, — говорит он вдруг.
— Я этого и не жду, — открываю глаза, смотря на его серьезный профиль.
— Я думал… Сказать им про Камиля. Всё. Но, знаешь… пусть лучше ненавидят меня, чем мать.
— Почему они должны тебя возненавидеть?
— Я разведусь с ней. И заберу их. Разрушу их привычный мир. И потому что ты будешь в нём. Станешь им новой матерью. Так что нас ждёт весёлая жизнь.
— Тебе не кажется, что это жестоко, отбирать детей у матери.
— Она сможет их видеть, но жить они будут с нами.
— Похоже, пуля зря прошла навылет, — бормочу. Он смотрит строго, но уголок его губ всё же дёргается.
Я понимаю: да, всё сложно.
И да — теперь нас уже не двое.
— Очевидно мне предстоит применить весь свой педагогический талант, чтобы найти общий язык с двумя подростками.
— Ань.
— Что?
— Я люблю тебя.
Нежность топит с головой, в груди образуется горячая патока, которая растекается по венам, заставляя прослезиться.
— А я тебя, мой одержимый Тигран.
Эпилог.
— Кто бы мог подумать, что я буду сидеть на трибуне в этом дурацком шарфе, — раздражённо бурчит Тигран, не отрывая взгляда от поля. Шарф действительно нелепый — ярко-синий, с гербом команды, за которую теперь играет наш младший. Он смотрится на нём почти комично, но, честно говоря, я люблю, когда он такой — ворчащий, поглощённый, но рядом.
Однажды я шла в сторону дома и случайно заметила, как Мурад гоняет мяч с соседскими мальчишками. Он двигался сосредоточенно, точно, ни разу не взглянул по сторонам. Тогда во мне что-то сжалось. Я подошла, спросила — хочешь попробовать по-настоящему? Он промолчал, пожал плечами. Но не отказался.
С этого, наверное, и началось.
Мое предложение заняться этим профессионально и послужило толчком в наших отношениях.
