– Ох! – вырывается у меня испуганно. – П-пожалуйста, отойди…
Он не двигается. Не слушает. Только вжимается сильнее.
Его ладонь ложится мне на подбородок. Тяжёлая. Твёрдая.
Кожа тёплая, шершавая. Пальцы сжимают щёку. Мой рот приоткрывается сам.
Большой палец мужчины скользит по губе. Властно, надавливая, сминая.
Я всхлипываю. Воздуха не хватает.
– Сочная, – хрипит Барс. – Прямо для работы ртом создана.
Он оттягивает мою нижнюю губу. Медленно. Смачно. Губа дрожит в его пальцах.
– Этими губками, пташка, ты будешь у меня не базарить, а хуй полировать.
– Н-нет, ну послушай! – заикаюсь, глотая ужас вместо воздуха. – Ты же сам сказал, что не звал! Что брат ошибся! Это же всё недоразумение! Меня не надо трогать! И вообще, ты можешь найти кого-то, кто согласен! Наверняка хочешь, чтобы тебя хотели… И я думаю, что мы могли бы поговорить, обсудить, прийти к какому-то общему выводу…
Я тараторю, как бешеная. Я пытаюсь его переубедить. Переиграть. Уговорить. Как будто он меня слышит.
А он – только нажимает, давит пальцем сильнее. Губа оттягивается. Я чувствую натяжение. Кожа ноет от натиска.
Я дёргаюсь и нечаянно касаюсь языком подушечки его большого пальца.
Меня прошибает холодным потом. Я замираю. Секунда. Вечность.
Барс смотрит на меня в упор. Глаза хищные, тёмные, прищуренные. Усмешка – опасная.
– Ты дохуя базаришь, – произносит он. Голос низкий, вкрадчивый. – Но я тебя научу другим развлечениям. Где рот надо использовать для отсоса и мольбы поглубже хуй засадить.
Я резко дёргаю голову назад, пытаясь уйти от его пальцев. Сердце бьётся в горле. Воздух горячий, будто я стою у открытого люка в ад.
Но мужчина тут же перехватывает. Рывком. Его пальцы сжимаются на моих щеках.
– Не дёргайся, красивая, – шипит Барс, прижавшись ближе. Его дыхание горячее, резкое. – Я, блядь, трогать хочу – ты позволяешь. Сама подставляешься, ясно? Ты мне не для мозгоебства здесь, а для разрядки. Тебя теперь трогать буду, драть и выкручивать, пока не надоешь.
Мои глаза наливаются влагой. Паника скребёт внутри, когтями.
Я задыхаюсь от близости, от хватки, от слов, которые не вписываются в мою реальность.
– Ты ж накатала заяву, да? – продолжает он, вдавливая подбородок. – Теперь я тут. Заперт. Без выхода. Из-за тебя. Так что кайфуй. Теперь ты отрабатывать будешь.
– Я… Я не знала… – выдыхаю, почти шёпотом. – Ты избивал парня… Я испугалась. И подала на эмоциях заявление. Я не знала, что ты… Неприкосновенный.
Он хмыкает. Наклоняет голову. Губы растягиваются в ухмылке, но глаза не улыбаются. Жёсткие, злые.
Он изучает моё лицо. Прожигает взглядом. Я чувствую, как его пальцы пульсируют на коже.
– Все знали, – бросает. – Блядь, все знали, кто я. А ты, значит, особенная, да? Решила в справедливость сыграть, мать Тереза, блядь?
Я всхлипываю. Не могу не дрожать. Внутри всё скручено, как в узел. Щёки пылают от хватки.
– Я… Да… – голос сорванный, тонкий. – Я просто пошла в полицию. Они сказали, что нужно заявление. Уговорили… Сказали, что вы опасны… Убеждали…
Он ржёт. Громко. Грубо. Уверенно.
– Ясен хер, уговорили, – проговаривает сквозь смех. – Нет ни одного дауна, который бы это сделал. А ты, сука, как манна небесная была для ментов. Подарок, который не жалко потом и убить.
Я вздрагиваю. Внутри всё сжимается в комок. Страх нарастает – липкий, глухой.
– Что? – шепчу. – Нет… Это неправда. Полиция – они хорошие. Они защищают. Мне объяснили, что это правильно. Что нельзя закрывать глаза. Что я поступаю, как нужно.
Мои слова сливаются в кашу. Я сама уже не уверена, кого убеждаю – его или себя.
Но в голове до сих пор живёт мысль, что полиция должна спасать. Что есть система.
Барс ржёт только сильнее. Он откидывает голову. Его смех как раскат грома. Громкий, резкий, раскатистый. Грудь поднимается, мышцы двигаются под кожей.
– Ты, пташка, расходник, – чеканит. – Схема. Нужна была зацепка – ты стала ею. А ты думала – они тебя спасать будут? Да им похуй, что с тобой будет. Написала заяву – значит, сама подписалась. А потом – в утиль. Я же подарки ценю.
Он склоняется ближе, голос опускается до шёпота:
– И сейчас, пташка, я оценю тебя ещё сильнее. Подарок сначала надо распаковать.
– Что?
– Раздеть тебя надо, красивая. Оценить, кого мне на три дня прислали.
Он тянет бретельку моего платья вниз. Скалится.
Глава 3
Я чувствую, как его ладонь скользит по коже плеча – медленно, горячо, с хищной лаской, от которой пробегают мурашки.
Тяжёлые пальцы тянут ткань, и каждая секунда будто растягивается до невозможности.
Сердце прыгает, как пойманный зверёк. Жар вспыхивает в груди, потом уходит вниз – к животу, к ногам.
Его кожа тёплая, пальцы твёрдые, и от этого ощущения, от его прикосновений, меня бросает в какой-то опасный, невозможный трепет.
Я дёргаюсь, но мужчина тут же наваливается сильнее. Спина вжимается в железо, оно холодное, а он – наоборот.
Его ладонь сильнее сдавливает мой подбородок, и голова закидывается назад. Он контролирует меня до миллиметра.
Пальцы на шее – чуть ниже уха – такие же грубые, но движутся медленно. Они скользят по коже, оставляя за собой жаркую, обжигающую линию.
Как будто режет – не больно, а точно, властно, глубоко.
Я всхлипываю. Бессильно. Как будто каждая клетка тела говорит: беги, а ноги подкашиваются и предают.
Барс стягивает вторую бретельку. Платье предательски соскальзывает по плечам, и ткань трётся о кожу – мягко, скользко, но от этого мне ещё страшнее.
Я чувствую, как подол тянет вниз, и паника подступает к горлу. Я не знаю, сколько ещё миллиметров отделяет меня от того, чтобы оголиться.
Стать такой же обнажённой, как и Барс.
На нём только полотенце. Его тело я ощущаю так, будто оно запечатано в меня. Живот прижимается к животу. Его бедро наваливается на моё. И я чувствую…
Чувствую, что за полотенцем – ещё один зверь прячется.
Твёрденький такой.
Мне становится душно. Горячо. Паника поднимается волной, сжигающей кожу изнутри.
Я сглатываю. Сухо, громко, будто в горле застряла гвоздика. Воздух тянется в лёгкие с хрипом.
– Я… – писк.
Писк! Вот и всё, что я могу выдавить. Я зажмуриваюсь, пытаясь вытолкнуть мысль из головы. Но она уже разрослась.
Он огромный. Он обнажённый. И он – голодный. Настолько, что в глазах читается: будет есть руками.
– Эм… Знаешь, – пробую завести разговор, голос дрожит. – Я… Я тоже могу сделать тебе подарок! Правда!
Он замирает, а потом медленно поворачивает ко мне голову. Хищно. С ухмылкой. В глазах – насмешка. В уголке губ – поддразнивающий изгиб.
– А? – тянет он. – Подарок?
– Да! Ну, эм… – я дышу тяжело, тараторю. – Ну ты же… Тебя ж не предупредили! Так нечестно! Тебе бы… Выбор! Вот. Да. И я подумала – может, тебе будет приятнее, если… Ну, я попрошу… Прислать тебе другую. Девушку. Симпатичную. Готовую. Ну… В общем, ты понял! Не такую, как я. Более… Твоего вкуса! Я могу даже извиниться! Цветы! Или…
Моя челюсть уже затекает от натужной улыбки. Губы дрожат, руки вспотели.
Я пищу, как сломанный чайник. У него в глазах – веселье. И дьявольское любопытство.
– Ты мне шлюху предлагаешь прислать? – тянет Барс, ухмыляясь. – Не знал, что ты настолько развратная, что сразу тройничок хочешь.
У меня срывается дыхание. Щёки полыхают. Глаза расширяются.
– Хотя… – продолжает Барс, скользя взглядом по моей фигуре. – По тому, как ты жопу выставляла, стоило сразу понять. Такая жаждущая сучка, что даже в участке, небось, фантазировала, как я тебя на стол опрокидываю и по всем поверхностям натягиваю.
Мои глаза почти вываливаются из орбит. Воздух вылетает из груди. Я задыхаюсь от стыда.
– Ч-что? Я?! Нет! Я вообще не… Не думала… Какой тройничок? Я про то, что я могу прислать замену. И оплатить!
Моя челюсть дрожит. Мозг спотыкается на каждом слове. Это худшая импровизация в моей жизни.
