Отпиваю какао и улыбаюсь, глядя на белый парусник, который медленно скользит вдоль горизонта. Вмешиваться не собираюсь. Во-первых, бесполезно. Во-вторых, слишком интересно наблюдать.
Маша влетает на террасу с таким выражением лица, с каким полководцы приходят к союзникам за подкреплением. Тринадцать лет, длинные ноги, загорелые плечи, волосы выгорели до пшеничного, и с каждым месяцем она все больше похожа на Катю на фотографиях — та же высокая скула, тот же упрямый подбородок. Только глаза — отцовские, серые, и сейчас эти глаза мечут молнии.
Я никогда и не думала ревновать. Потому что я делаю все, чтобы они были просто счастливы, и надеюсь, Катя с небес смотрит на нас, и защищает Машеньку как ангел-хранитель.
В руках у нее два купальника. В левой — ее обычный, цельный, темно-синий. В правой — раздельный, коралловый, с тонкими завязками, который мы купили вместе позавчера на рынке в городке. Мне мы купили такой же.
— Женя! — она встает передо мной, выставляя коралловый купальник как вещественное доказательство. — Он мне запрещает! Смотри, он же точно такого же цвета, как твой! Я хочу надеть его, чтобы быть с тобой в одном цвете! Я специально выбирала!
Влад появляется в дверях террасы, скрестив руки на груди, и на его лице — выражение, которое я называю «каменная стена». Обычно оно предназначается для деловых переговоров с несговорчивыми партнерами, но в последние пару лет все чаще достается и Маше.
— Мария, — он всегда переходит на полное имя, когда ситуация, по его мнению, требует родительского авторитета. — Мы это уже обсудили.
— Ты обсудил! Ты сам с собой обсудил, потому что мое мнение тебя не интересует!
— Твое мнение меня очень даже интересует. Но купальник — нет.
— Но у Жени такой же! Почти! И ей ты ничего не говоришь!
— Жене двадцать семь лет. И она моя жена.
— И что?! Тело есть тело! Я уже не маленькая! Мне тринадцать!
— Именно поэтому.
Маша поворачивается ко мне с немым криком о помощи, и я делаю еще один глоток какао, пряча улыбку за кружкой. Мне нравится это наблюдать. Мне нравится все в этом — Машин напор, Владова непреклонность, этот утренний спектакль, который разыгрывается на террасе с видом на Средиземное море, пока совсем недалеко плещется прибой и кричат чайки.
— К тому же, — Влад понижает голос, и в нем появляется тот оттенок, который означает, что сейчас прозвучит настоящая причина, — я видел, с кем ты вчера болтала у бассейна. Два часа, Маша. Два часа с какими-то... мальчиками.
— Это Лео и Маттео! — Маша вспыхивает. — Они из Италии! Им четырнадцать! Они нормальные! Мы просто разговаривали!
— Два часа.
— Пап, мы разговаривали о дайвинге! О рыбах! Маттео знает все виды рыб Средиземного моря! И я вчера говорила, что хочу тоже попробовать, на рыб посмотреть.
— Потрясающе. Пусть рассказывает о рыбах, пока ты в этом и в накидке сверху, — он кивает на синий цельный купальник, — а не в этом!
Маша набирает воздуха для финального залпа, но я ловлю ее взгляд и качаю головой, едва заметно, и она выдыхает, потому что за четыре года научилась читать мои сигналы так же хорошо, как я научилась читать их обоих.
— Ладно, — бросает она и разворачивается с достоинством оскорбленной королевы. — Ладно.
Она исчезает в глубине виллы, и хлопает дверь ванной, и наступает тишина, нарушаемая только шумом прибоя и криком чаек.
Влад стоит в дверном проеме и смотрит ей вслед с выражением человека, который только что пережил битву и не до конца уверен, что все закончилось.
— Мне нужен глаз да глаз за вами обеими, — бормочет он, проводя ладонью по лицу. — За обеими. Ты в своем коралловом, она в таком же, и эти... Лео и Маттео, боже мой, она им уже до подбородка, а она…
— Им четырнадцать, Влад. Они разговаривали о рыбах. Это дети…
— Сегодня о рыбах. Завтра — о звездах. Послезавтра — «папа, познакомься, это мой парень, он знает все виды рыб Средиземного моря». Нет. Я еще не готов. Категорически.
Я смеюсь и ставлю кружку на столик, и какао качается, и отблеск солнца играет на его поверхности. Утро такое прекрасное, что даже его ворчание звучит как музыка.
Дверь ванной распахивается, и Маша появляется снова. На ней синий цельный купальник, но поверх него — легкое парео кораллового цвета, завязанное на бедре, с длинной бахромой. Волосы собраны в высокий хвост, на ногах — шлепанцы, через плечо — пляжная сумка. Она останавливается перед нами, поворачивается на пятке, показывая наряд.
— Так устроит?
Компромисс. Она в отцовском купальнике и одновременно в моем парео. Я поднимаю бровь — за четыре года она научилась у меня не только читать сигналы, но и договариваться.
Влад смотрит на нее несколько секунд, оценивая. Парео закрывает все, что он хотел закрыть, и одновременно делает ее немного старше, немного взрослее, чем ему хотелось бы.
— Солнцезащитный крем? — спрашивает вместо ответа.
— Пятидесятка! Намазала! Везде! Даже уши!
— Телефон?
— В сумке!
— Дальше буйков...
— Не заплывать, знаю, пап, мне тринадцать, а не пять, — она подбегает ко мне, наклоняется, обнимает, и от нее пахнет кокосовым кремом и нетерпением. — Женя, прикрой меня, — шепчет мне на ухо.
— Беги, — шепчу в ответ.
Она целует меня в щеку, потом улыбается и целует мой животик:
— Веди себя хорошо, братишка!
Бросает Владу «пока, пап, люблю!» и исчезает с террасы, ее шлепанцы шлепают по ступенькам, ведущим к пляжу, и коралловое парео развевается за ней, как маленький флаг.
Влад делает шаг следом, и я ловлю его за руку. Его пальцы сжимаются на моих инстинктивно, и он останавливается, и оборачивается, и в его глазах — остатки отцовской тревоги, которая, кажется, с каждым Машиным годом только растет.
— Не злись, — говорю тихо, притягивая его ближе. — Она растет. Ей нужно общаться, заводить друзей, разговаривать с мальчиками о рыбах и о чем угодно еще. Она умная, уверенная девочка, ты ее хорошо воспитал. Доверяй ей.
— Мне кажется, последние четыре года ее воспитываешь только ты… Но она хоть спорит и идет на компромиссы, а не закрывается… Я видел, что подростки могут закрыться от родителей и тогда все…
— Машенька понимает, что если ты так говоришь, значит, не просто так.
Он выдыхает, напряжение уходит с его плеч, и он обходит мое кресло и встает за моей спиной, его руки обнимают меня, ладони ложатся на мой живот — бережно, привычно, как ложились каждое утро последние пять месяцев, с тех пор как тест показал две полоски.
Я накрываю его руки своими и откидываю голову ему на грудь, и мы стоим так на террасе, в утреннем солнце, и смотрим, как Маша бежит по белому песку к воде, и коралловое парео трепещет на ветру, и ее длинные ноги оставляют цепочку следов.
Удивительно, как все сложилось. Когда мы решили, что хотим ребенка, я была готова к долгим месяцам ожидания, к врачам, к анализам… Мои старые проблемы со здоровьем никуда не делись, и я честно предупредила Влада, что может не получиться быстро. Может не получиться вообще…
А получилось за два месяца.
Врач сказала, что иногда так бывает, когда женщина счастлива и расслаблена, когда тело чувствует себя в безопасности. Влад тогда посмотрел на меня с таким выражением, что я рассмеялась и заплакала одновременно, и он обнял меня прямо в кабинете врача, и врач деликатно отвернулась к окну.
Его ладони на моем животе — теплые, большие, закрывающие почти весь округлившийся живот, — двигаются медленно, гладят, и он наклоняет голову и целует меня за ухом, и его дыхание щекочет шею.
Маша добегает до кромки воды и оборачивается, машет нам. Из-за соседних лежаков поднимаются двое мальчишек — загорелых, худых, в ярких плавках — и подходят к ней, и она что-то им говорит, показывая на воду, и они все трое бегут в в воду, поднимая брызги.
— Боже, — Влад стонет мне в шею. — Я теперь и правда должен следить за вами обеими. Чтобы не украли.
Смеюсь, поворачиваю голову и смотрю на него снизу вверх.
