Я несу какую-то бессвязную чушь. Лукас, однако, кивает, будто я рисую ему предельно ясную картину. И спрашивает:
— У тебя психологический блок?
Ненавижу это слово. Ненавижу то, как точно, твердо и массивно оно звучит. — Можно подумать, это новость.
— Ты мне не говорила.
— Мне нужно было указать это в списке? Поставить звездочку между интрамаммарный секс и пунктом про инфекции? Зачем тебе это знать? Ты принципиально не общаешься с атлетами, которые не входят в топ-один своего вида? — Я морщусь, закрывая лицо рукой. — Прости, Лукас. Не знаю, что со мной не так. Вообще-то... — Я поднимаю взгляд с грустной улыбкой. — Может, я просто конченая стерва?
— Это касается всех прыжков? Или только того, про который ты говорила — из задней стойки?
— Я не хочу об этом говорить.
— Очень жаль, потому что я хочу знать.
Я подавляю стон: — Спроси у Пен. Она объяснит.
— С какой стати мне узнавать, что у тебя в голове, от Пен? — Он озадачен, и у меня нет ответа. — Это началось после травмы?
Я киваю.
— Тот прыжок, на котором ты травмировалась, был...?
Снова кивок.
— И с тех пор ни одного прыжка из задней стойки?
Я качаю головой. Кажется, он удовлетворен полученной информацией: Лукас резко выдыхает и еще сильнее опирается на дверь, словно на его плечи внезапно лег тяжкий груз. Он запрокидывает голову, глядя в потолок, и замирает так надолго, прежде чем снова перевести взгляд на меня.
Я жду, что сейчас он скажет мне то, что я слышала миллион раз. Всё наладится. Ты не виновата. Есть методики, чтобы это исправить. Не сдавайся. Я знал одного парня, у которого блок просто — пуф! — и исчез. По крайней мере, ты физически здорова. Ну-ну, тише.
Но он этого не делает. То, что говорит мне этот чертов Лукас Блумквист — будь он проклят, — звучит так:
— Мне жаль, Скарлетт.
Это беспрецедентно. Это выбивает почву из-под ног.
За весь прошлый год самобичевания, тренировок, попыток, провалов, визуализаций, упражнений, катастрофизации и борьбы с ней, обид, страхов, притворства и требований к себе... За весь этот год «мне жаль» — это то, чего я себе ни разу не позволила. Мне это просто не приходило в голову.
Но теперь, когда эта простая, незамутненная печаль оказалась здесь, светясь у меня на ладони, я больше не могу в ней себе отказывать.
И вот как это происходит: мое лицо кривится в уродливой гримасе, становясь пятнистым и мокрым раньше, чем я успеваю закрыть его руками. Гортанный, жуткий вопль вырывается из моего горла. Мне нужно — мне нужно, чтобы Лукас ушел прямо сейчас, чтобы он не видел это неприглядное, дефектное нечто, в которое я превратилась. Но я не замечаю, как оказываюсь у него на коленях. Моя макушка упирается ему в подбородок, одна его ладонь обхватывает мое бедро, а другая мерно поглаживает край моих трусиков.
Безмолвное: Мне жаль, Скарлетт.
Я не просто пускаю слезу. Я не тихо плачу. Это рыдания. Навзрыд. Сбивчивые, дрожащие вдохи. Пальцы впиваются в его футболку, цепляются за нее как за единственную истину. Я икаю, выплакивая свое дурацкое сердце, громко, некрасиво, с соплями. Но Лукас не отпускает, даже когда его телефон несколько раз вибрирует, даже когда мои глаза наконец высыхают.
— Скарлетт. — Его голос — глубокая вибрация где-то в районе моего ребра, полная вещей, от которых щемит сердце.
Наверное, это самое постыдное, что когда-либо со мной случалось — а ведь я целый год публично проваливала прыжки.
— Я никогда не плачу, — говорю я, шмыгая носом, вместо извинения.
— Лгунья. — Он целует меня в висок. — Я заставлял тебя плакать кучу раз.
— Это другое...
— Разве?
—...и у тебя просто кинк на слезы.
Я чувствую, как он улыбается, прижавшись к моей щеке. Его щетина царапает кожу. — То, что ты знаешь это слово, — лишнее доказательство того, как мы подходим друг другу.
Я издаю мокрый смешок. Конечно, мы оба те еще извращенцы. Только он — олимпийский медалист, а я не могу прыгнуть в бассейн, чтобы не струсить.
— Ты не поверишь, но когда-то я была действительно хорошим прыгуном. — Я не всегда была на дне, Лукас. Несколько лет назад я была человеком, которого стоило знать.
— Почему это я не поверю?
Я пожимаю плечами в его объятиях. Он сжимает меня крепче, будто готов отпустить не больше, чем я.
— Иногда мне кажется, что моя жизнь расколота надвое. Была первая часть, где я всё контролировала и могла заставить себя делать то, что нужно. И... нынешняя.
Его рука приподнимает мой подбородок, заставляя встретиться взглядами. — Когда настал этот «день ноль»? Когда ты получила травму?
Я киваю. — Нет никаких причин так на этом зацикливаться. Мне сделали операцию, и... мне так повезло. Но вместо того чтобы воспользоваться шансом, я даже не могу...
Я высвобождаюсь и прячу измазанное слезами лицо у него на шее. Его ладонь ложится мне на затылок.
— А что ты делала раньше?
— М-м? — От него пахнет уютом и чем-то знакомым: сандалом, Лукасом и безопасностью.
— Когда у тебя не получался прыжок, что ты делала?
— Такого не было. У меня всегда всё получалось. Я была хороша.
Он переваривает эту информацию минуту. — А как насчет блоков?
— Что с ними?
— Это твой первый?
Я киваю. Если уж начинать, то с размахом.
— Но они нередки среди прыгунов.
— О чем ты?
— У Пен их было несколько с тех пор, как я её знаю. Не такие долгие, как твой, но, думаю, это распространенная штука. А травмы? Были до колледжа?
— Нет.
— То есть... — Он убирает прядь волос мне за ухо, снова заставляя посмотреть на него. — Давай подытожим: в день твоего первого финала NCAA ты впервые провалила прыжок и получила первую серьезную травму.
— Боже, это было так ужасно... — Я выпрямляюсь у него на коленях, вытирая щеки тыльной стороной ладоней. Снова чувствую тот самый прилив ярости. — Всё навалилось разом. Накануне мне позвонил отец — сказал, что следил за моими выступлениями онлайн и гордится мной. А ему запрещено это делать по решению суда. Я пыталась дозвониться Барб, чтобы понять, что делать, но у нее были срочные пациенты. Я не могла уснуть, меня колотило. А утром Джош... Ну, я рада, что он решил мне не изменять, но неужели нельзя было подождать двенадцать часов и только потом говорить, что он встретил другую?
— Погоди, — перебивает Лукас. Его глаза сузились, голос стал низким, почти опасным. Я понимаю, что меня понесло.
— Прости, тебе не обязательно слушать это нытье...
— Ты только что сказала мне, что твой парень, с которым вы были... как долго?
— Три года?
— Твой парень, с которым вы были три года, бросил тебя ни с того ни с сего прямо перед финалом NCAA?
Я сглатываю. Лукас выглядит злым, и я... я инстинктивно чувствую, что он злится не на меня, но его ярость всё равно пугает. — Он... думаю, у него с той новой девушкой всё закрутилось, и...
— Понятно, — говорит он. Его тон обманчиво мягкий, от него мурашки по коже. — То есть я слышу следующее: у тебя была почти идеальная карьера. В течение двадцати четырех часов тебя бросает парень и донимает отец-тиран. Наступает финал самого важного соревнования в твоей жизни, и ты, несмотря на свое состояние, пытаешься сосредоточиться. В таких условиях ты впервые в жизни заваливаешь прыжок, и именно тогда ты решаешь, что ты — неудачница?
Он произносит последнее слово так, будто оно — плод моего воображения. Будто я использую его неправильно. Будто не знаю его значения. Я замыкаюсь в себе, пытаясь найти изъяны в его версии — в этом пересказе худшего дня моей жизни, который ну никак не может быть точным.
Или может?
— Почему ты так не хочешь говорить о том дне? — спрашивает он.
— Я хочу.
— И всё же мне пришлось вытягивать это из тебя клещами. Мы обсуждали твою травму, твои отношения, твоего отца. Но ты ни разу не сказала: «Мои придурки-бывший и отец выбрали такое конченое время для своих выходок, что я выбилась из колеи и в итоге так сильно покалечилась, что неделями едва могла шевелиться». И... он навещал тебя?
