Ёнву услышала свой собственный горький смех, хотя и не хотела, чтобы он вырвался наружу.
— Ты бы помог мне отомстить кумихо, убившим мою семью? Полагаю, ты бы также помог мне прибить их хвосты к стене храма.
— Я бы обратился в суд, — сказал он. — Я бы сделал всё, что мог.
— Этого было бы недостаточно, — сказала она. — С чего бы мне хотеть, чтобы суды запредельных обходились с ними в мягких перчатках, когда я могла увидеть их окровавленные хвосты на стене?
У него не было ответа на это, но Ёнву видела, каких усилий ему стоило сдержать своё несогласие. Она не знала, заключалось ли это несогласие в том, как он расценивал то, что она сделала, чтобы частично отомстить, или в том, что она сказала о нём, и на самом деле ей было всё равно. Не было смысла говорить о том, что было уже много лет назад — это было бы всё равно, что ремонтировать коровник после того, как корова уже ушла.
Перегрин снова заговорил после минутного молчания:
— С ним небезопасно жить.
— Ни с кем в мире не безопасно жить, — сказала Ёнву. — Он очень хороший фехтовальщик и, вероятно, ещё лучше владеет ножом, но я сомневаюсь, что он превзойдёт меня в бою, если до этого дойдёт.
— Не все опасности являются физическими, — сказал Перегрин.
На лбу у него снова появились две морщинки, которые смогли разрушить видимость нестареющего лица, не умаляя его красоты. Ёнву, которая не любила нестареющие, гладкие лица, на мгновение показалось, что она видит настоящее лицо и настоящую озабоченность.
Это обеспокоило её, и она коротко ответила:
— Лучше всего жить с опасными людьми. По крайней мере, так я знаю, что никогда не теряю бдительности. Именно те, с кем ты в безопасности, оборачиваются и наносят удар в спину, когда ты меньше всего этого ожидаешь
— Слуга нанесёт тебе удары в спину, бок и сердце, один за другим, — мрачно сказал Перегрин. — Как только он получит от тебя то, что ему нужно, и как только ему будет удобно избавиться от тебя в самое подходящее для него время.
— Он, вероятно, тоже скажет мне, прежде чем сделает это, — сказала Ёнву и обнаружила, что смеётся, впервые по-настоящему развеселившись за этот день. — Хотя я совершенно уверена, что не верю ни единому его слову. Это не будет иметь значения — я не доверяю ему сейчас и никогда не стану доверять в будущем. У него не будет шанса ударить меня куда-нибудь.
Она снова увидела разочарование и явное несогласие на его лице, но, как и прежде, когда он заговорил, это не было разногласием.
— Я пока присматриваюсь к нему. Если он доставит неприятности, ему придётся отвечать перед тремя разными властями, и я не побоюсь рассказать силовикам, кто он такой.
— Я всё ещё удивлена, что ты до сих пор этого не сделал, — сказала Ёнву. — Если только это не чистая злоба, потому что тебе не нравится давать им бесплатную информацию.
Перегрин слегка покраснел.
— Им нет необходимости знать всё, что знаю я.
— Особенно, если они не платят за это, — сказала Ёнву, хотя и не позволила себе улыбнуться. — У меня есть ещё один вопрос.
В его голосе звучало неподдельное раздражение, когда он сказал:
— Если он касается того, что я делаю для человеческой полиции...
— Нет, он касается моей проблемы, — последнее слово она произнесла почти жеманно. — Ты знаешь обо всём, что происходит в Сеуле: я не понимаю, почему ты не мог знать, что происходит нечто подобное. Но ты вмешался очень поздно — ты пришёл даже позже, чем мы, и мы пришли после обнаружения третьего тела.
Перегрин сделал ещё глоток кофе и, казалось, сделал паузу, чтобы оценить его вкус и аромат, прежде чем сказать:
— Я не могу следить за всем, что происходит в городе. Я всего лишь один человек. И до сих пор не доказано, что законы кумихо были нарушены.
— Ты сразу понял, что я замешана в этом деле.
Его глаза на мгновение встретились с её глазами, и ему показалось, что они слегка обожгли его. Он сказал:
— Это было очевидно. Я уже говорил тебе, что хорошо знаком с моделями преступного поведения.
— Понимаю, — сказала Ёнву, и в глубине души у неё что-то защекотало, и она подумала, что почти увидела... что-то. — Тогда я вернусь, когда у меня будут ещё вопросы.
Глава 11. Хаос в кафе
Атилас был очень доволен собой. Конечно, они с Ёнву пока не поймали своего убийцу, но это произойдёт в своё время — и в надлежащем месте. Не было никакой необходимости проявлять чрезмерную активность в отношении того, чтобы наложить на кого-либо руки в то время и в том месте, которые никому не были бы полезны.
Поначалу смерть студента Джейка вызвала у него раздражение, но теперь, когда Атилас знал, куда её отнести, и извлёк из этого некоторую пользу, он был гораздо больше доволен этим. Большую часть времени он не спал, в течение ночи его мысли метались и путались, а иногда и аккуратно распределялись по местам, где им следовало быть. Это была роскошь — думать самому, без постороннего присмотра, но он ещё не привык к такой роскоши, и его размышления по-прежнему были в значительной степени хаотичными. Хитрость заключалась в том, чтобы суметь найти порядок в этом хаосе — или, если не в том, чтобы найти его, то в том, чтобы суметь овладеть хаосом.
Тем временем, пока он не привык к непривычной свободе полного уединения со своими собственными мыслями, Атилас всё ещё был склонен мыслить фрагментарно, намёками и слабо связанными нитями. И поскольку ему требовалось меньше сна, чем среднестатистическому человеку, не было ничего плохого в том, чтобы провести полночи, прокручивая в уме сценарии, исходы и возможности, прежде чем спуститься к завтраку в компании постоянно меняющихся возможностей, поющих в его голове.
Сегодня многое будет сделано, но сначала ему нужно увидеть, как хорошо прижилось то, что он посадил накануне. Если этого не произошло, он, конечно, отказался бы от своего плана. В конце концов, он не был монстром. Во всяком случае, больше им не был: он был исправившимся монстром.
Поэтому его не разбудило тихое шуршание листка бумаги, просунутого под дверь. Он ждал чего-то подобного; Атилас встал, поднял листок и взглянул на него.
Там было просто написано: «Пещера», нижний уровень подвала, 8 часов вечера сегодня вечером».
Гораздо аккуратнее и гораздо менее заметнее, чем текстовое сообщение, подумал он, улыбаясь про себя. Он разорвал бумагу на мелкие клочки и щелчком пальцев поджёг их, затем выбросил пепел в окно, отряхнул пальцы и начал одеваться.
Ёнву встретила его за завтраком, перед ней уже стояла тарелка с сундэ (блюдо корейской кухни, получаемое путём варки или парения коровьего или свиного кишечника, который предварительно фаршируется различными ингредиентами — прим. пер.) джигае — супом с кровяной колбасой, который Атилас никогда не любил, — и плотно накрытая крышкой. Как он заметил несколько дней назад, плотное накрытие крышкой наводил на мысль об опасности и крови, несмотря на мягкость.
Ёнву была готова к крови и разрыванию плоти.
— Вечеринка начинается в семь, — сказала она, даже не поздоровавшись. — Я отправлюсь сразу после обеда на поиски Суйель, просто чтобы убедиться, что она никому ничего не сделает до моего прихода.
— Разумный план, — одобрительно сказал Атилас.
Сам он не чувствовал необходимости делать то же самое. Он был совершенно уверен, что Химчан будет в «Пещере» на нижнем подвальном уровне ровно в 8 часов сегодня вечером. Атилас не видел необходимости приходить раньше; он не испытывал особого беспокойства по поводу того, что Химчан заманит случайного, ничего не подозревающего студента колледжа и попытается тайно пронести его тело в «Пещеру» перед вечеринкой — или что он попытается заманить кого-нибудь куда угодно, на самом деле.
Нет, Химчан будет именно там, где и когда ему следует быть, если только он не окажется значительно глупее — или умнее, — чем о нём думал Атилас.
Уверенный в этом, Атилас позволил себе не спеша позавтракать, затем неторопливо оделся утром и приготовился к вечернему занятию, которое требовало от него большего, чем обычное омовение и тщательность при одевании.
