Я хотела еще поговорить об этом, его реакция убедила меня в том, что я касаюсь чувствительной для него темы, но Луи резко остановился где-то посередине улицы Шапталь и опустил рукав своей рубашки, закрыв татуировку и таким образом дав понять, что дискуссия окончена.
Мы были где-то в районе дома номер 16. Между фасадами двух соседних домов затесалось дерево, свесив колоколом на тротуар густую листву. Узкий проход, окруженный с обеих сторон покрытыми зеленым плющом стенами, с этого места вел куда-то перпендикулярно вверх, к залитому солнцем дворику, наверняка уютному и очаровательному. Там, на скамеечке, две пожилые дамы отдыхали от зноя в тени разросшегося до огромных размеров розового куста.
В поле моего зрения попала табличка на доме:
МРЖМУЗЕЙ РОМАНТИЧЕСКОЙ ЖИЗНИ– Кстати, об алфавите, – продолжил он разговор с деликатной улыбкой. – Все, что нужно знать о романтизме в Париже, буквально от А до Я, находится здесь. Вы не сможете понять этот квартал, если не заглянете сюда.
Хотел ли он показать мне очарование этой тихой гавани на мощеной улочке, затерявшейся во времени в десятке метров от суеты современной жизни? В глубине двора виднелось небольшое строение удивительной красоты, с зелеными ставнями, с пышно разросшимися кустами чайных роз на балконах.
Когда я случайно споткнулась на шатких булыжниках гранитной мостовой, он крепко сжал мою руку, чтобы я не упала. И второй раз моя грудь коснулась тела Луи, на этот раз сбоку. Я почувствовала, какой у него напряженный и мускулистый торс. Чтобы не показать своего смущения, я задала первый, пришедший в голову вопрос:
– А кому принадлежал этот дом?
– Художнику Ари Шефферу. В каком-то смысле его считают официальным портретистом романтической элиты. Лист, Санд, Шопен, Ренан… Он обессмертил их в этих стенах.
Вместо того чтобы пройти со мной внутрь здания, он придержал меня за локоть и отвел во внутренний дворик справа от дома. Поляну украшало несколько ажурных кованых лавочек, окруженных розовыми кустами, а за ней открывался вид на роскошный зимний сад, служивший продолжением дома, где за застекленными арками под прозрачным потолком располагалось небольшое бистро. Там за круглыми столиками немногочисленные туристы, перетянутые портупеями фотоаппаратов, с блаженными улыбками на устах лениво потягивали чай.
– Здесь мило, правда?
Я кивнула в знак согласия, не отпуская его руки. То, что такое уютное, тихое, романтическое место могло как-то сохраниться в нашем городе, в стороне от привычной сутолоки, можно считать поистине чудом. А то, что именно Луи, а не кто-то другой привел меня сюда, было просто жестокой иронией судьбы. Луи предложил мне стул и сам сел рядом. Он чувствовал себя совершенно непринужденно в старинном, можно даже сказать, старомодном интерьере. В небольшом искусственном водопаде среди камней скрывался динамик, откуда доносились звуки меланхолической музыки. Несколько секунд, замерев в благоговейном почтении, с затуманенным взглядом, он слушал мелодию, потом объявил:
– Фредерик Шопен, ноктюрн до-диез минор, опус номер 20, этот шедевр увидел свет после его смерти.
Кто другой из моего окружения был в состоянии узнать творение Шопена, услышав два-три аккорда из середины произведения? Но я тут же себя осадила, ведь он мог с таким же успехом сказать, что это – Шуберт или Бетховен, я бы все равно поверила на слово.
– Знаете ли, – продолжал Луи, – именно здесь зародилась любовь Жорж Санд и Фредерика Шопена. Иногда говорят, что они впервые встретились в городской ратуше, у Листа. Другие утверждают, что их высокие отношения начались в Орлеанском сквере. Но на самом деле именно у Шеффера эти двое впервые преодолели отвращение друг к другу. Ари был просто одержим манией знакомить своих друзей между собой.
С этими словами он описал широким жестом строение от крыши до пола. Тяжелые велюровые портьеры серого цвета скрывали выход из дома в зимний сад, словно желали лучше сохранить тайну страстной любви двух великих людей.
– Вы сказали, отвращение? – удивилась я. – Я думала, они были без ума друг от друга.
– Да, я так и сказал, отвращение. Знаете, что Шопен написал о Жорж Санд после того, как увидел ее в первый раз?
– Нет…
Нам как раз принесли чай с печеньем. Он налил мне чаю, жасминовый запах поднимался легкой дымкой из чашки. Налил и себе, не отрывая от меня напряженного взгляда. Затем процитировал по памяти:
– «Какая несимпатичная женщина, эта Санд! Это точно, что она – женщина? Я начинаю в этом сомневаться».
– Мило! Настоящий джентльмен!
– В любом случае это – прекрасный пример смирения в любовных отношениях. Вы не находите? Никогда не знаешь, куда может привести первое впечатление, даже неприятное…
Теперь наступила моя очередь уклониться от опасной темы, к которой неминуемо двигался разговор. Я прекрасно видела, что выбор места, а также сюжета для обсуждения неизбежно ведут нас к нашей истории.
Или, хуже того, к укреплению навязчивой идеи, опасной и безнравственной, которая зародилась во мне под влиянием его рассуждений.
Я не буду приводить полностью весь текст неприличных стихов Жорж Санд, адресованных Альфреду де Мюссе, ее любовнику в те времена, но, если мне не изменяет память, начинаются они так:
«Мне неловко признаться в том,
что я прекрасно поняла, что в тот вечер
вас охватило безумное желание
заставить меня танцевать. Я храню воспоминание
о вашем поцелуе, и мне хочется надеяться,
что он служит доказательством того,
что я могу
быть вами любима».
Но когда я наконец поняла, о чем идет речь в этих стихах, я запомнила только часть, получилось вот что:
«Мне неловко признаться в том,
что меня охватывает безумное желание
заставить вас целовать меня».
(Написано незнакомым почерком 07/06/2009.
Если он надеялся дать мне урок словесности, то опоздал. Соня уже раньше меня просветила и дала почитать эти стихи, когда мы вместе учились в университете.)
Я решила пойти в контратаку: теперь моя очередь предложить тему для разговора.
– Там тоже татуировка?
Впервые мой вопрос застал его врасплох.
– Что, простите?
– Шелковый манжет, который Дэвид носит на запястье, скрывает татуировку, такую же, как у вас?
Луи побледнел, подыскивая слова, чтобы мне ответить, а ведь раньше он никогда не лез за словом в карман. Или, может быть, его охватил приступ гнева? Пару дней назад я спросила об этом у своего жениха, но он рассердился и ограничился кратким ответом:
