В её словах была доля правды. Многие из тех, кто прошёл через лечение, были так глубоко ранены, что могли согласиться на что угодно. Поэтому люди, руководившие проектом, в некотором роде, были их защитниками. Но пациенты не выбирали метод лечения, его назначал доктор Суитоном, и Эмброуз принимал этические несостыковки. Он просто верил, что хорошее перевешивает плохое. Нет, дело было не только в этом. Он знал, каково это — освободиться из тюрьмы самоповреждения и ненависти к себе. Наконец-то жить жизнью, которая имеет смысл. Он знал это не понаслышке.
— Нет ни одного человека, который не был бы глубоко благодарен потом. Я познакомлю тебя со всеми ими.
— Нет. Есть одна. — Только через секунду он понял, что она говорит про Нэнси.
Эмброуз провёл языком по зубам, размышляя об этом.
— Не думаю, что она бы так сказала. Это её наследие, Леннон, и оно чертовски лучше того, что досталось ей.
— Ты не можешь говорить за неё.
— Не могу, ты права. Но могу говорить за себя.
Девушка ахнула, её полные сочувствия глаза изучали его лицо. Он задался вопросом, осознает ли она, сколько заботы было написано на её лице, и попыталась бы она скрыть это, если бы знала, что она — как на ладони перед ним.
— Ты сам прошёл через это лечение.
— Да. Ты не знала меня тогда, но, если бы знала, то я бы стал примером того, кто нуждается именно в таком лечении. — Он издал смешок, больше похожий на кашель. — Я каждый день благодарен доктору Суитону за то, что он сделал для меня. Те, у кого травма менее тяжёлая, проходят через двухдневный протокол лечения, но мне потребовался максимум, то есть все семь дней. И я вышел после него свободным. Это лучший способ, которым я могу описать случившееся со мной. Я взял то, что он мне дал, развил это и обрёл контроль над своей жизнью. Я вылепил что-то из себя.
Леннон некоторое время изучала свои руки, сжатые в кулаки на коленях, прежде чем поднять взгляд.
— Ты жил на улице?
— Иногда, да. Ночевал везде, где мог. Я существовал изо дня в день, час за часом. У меня не было планов на жизнь, потому что я не умел строить планы. Я не мог ни за что ухватиться. — Он поднял руку и сделал в воздухе движение, как будто хватаясь за что-то. — Не мог продержаться дольше нескольких часов. Потом начиналась тяга, которая была сильнее любых идей, которые я мог придумать, чтобы начать двигаться по лучшему пути. — Он провёл рукой по волосам. — Это трудно описать, если ты этого не пережил, если не испытывал одновременно дезорганизованности и ясности ума. И я не имею в виду чистоту от веществ, а имею в виду освобождение от оков, образовавшихся в результате пережитой травмы. Доктор Суитон объяснил бы это более клиническими терминами, если бы ты с ним поговорила, но это лучший способ, которым я могу это описать.
Леннон снова прикусила губу, явно обеспокоенная. Но он также заметил проблеск любопытства или, может быть, понимания на её лице, и это дало зародиться ростку надежды.
— Ты красноречив и страстен, когда говоришь об этом, — пробормотала она.
Эмброуз придвинулся чуть ближе, и девушка встретила его взгляд, но не отстранилась.
— Леннон, пожалуйста. Не ставь этот проект под угрозу. Я умоляю тебя. Он делает мир лучше. Он спасает жизни и освобождает людей. И эти свобода и доброта удваиваются, утраиваются и так далее, потому что люди, которых лечит доктор Суитон, в дальнейшем, помогают другим во многих отношениях. Растят детей эмоционально здоровыми, а не сломленными, какими были они сами.
Девушка вздохнула. Она вдруг показалась ему какой-то опустошённой, и он не знал, хорошо это для его дела или нет.
— Ты не бог, Эмброуз. Как и доктор Суитон.
— Никто не пытается быть богом. Разве хирург, делающий операцию на открытом сердце, пытается быть богом? Он или она просто пытаются спасти жизнь и восстановить больной организм.
Леннон покачала головой и подняла руку, помассировала лоб, как будто разговор причинял ей головную боль.
— Это совсем другое, и ты это знаешь.
— Я знаю, что законы об этике не поспевают за состоянием психических заболеваний и посттравматического стрессового расстройства в этом мире.
— Врачи, делавшие лоботомию с помощью ножа для колки льда, тоже говорили себе об этом.
— Результаты проекта говорят сами за себя. Мы — не монстры, Леннон. Существуют более пятисот человек, которые с радостью подтвердят, что доктор Суитон подарил им новую жизнь. И рисковал своей собственной, чтобы сделать это.
— Может, он просто вживляет вам в сознание приятные воспоминания. Откуда ты вообще знаешь, что то, что он с вами сделал, было на самом деле?
Эмброуз тихонько вздохнул.
— Я знаю. Прошло семнадцать лет, и я наблюдал за этим процессом сотни раз. Цель не в том, чтобы исказить или стереть воспоминания. Он использует то, что может помочь пациенту вспомнить и обработать свою собственную историю. Затем он позволяет им самим направлять своё путешествие. То, что я пережил, было далеко не самым приятным. При любых других обстоятельствах повторное переживание сломило бы меня. Но даже, если бы он «вживил» мне в голову приятные воспоминания, я был бы ему благодарен. Мой разум был зоной боевых действий. И доктор Суитон прошёл через поле боя и вытащил меня оттуда.
Леннон встретилась с ним взглядом, и он снова увидел в нём сочувствие. Но также он видел там борьбу. И по выражению её лица он понял, что она не станет их разоблачать, по крайней мере, пока. Но она также не была готова позволить этому продолжаться.
— Доктор Суитон не молод. Он не будет жить вечно. Что будет, когда он умрёт?
— У нас есть планы на этот случай. Он обучает других людей, которые сейчас работают над этим проектом. Когда-нибудь они займут его место.
Доктор Клейтон Контисс, который сам прошёл через лечение всего за год до Эмброуза, уже самостоятельно руководил некоторыми сеансами, а Док был там только в качестве запасного варианта.
— Может, вы даже выйдете на международный уровень. — сказала она. — Подпольная терапия, меняющая по одному наркоману за раз. — Когда он ничего не сказал, она на мгновение уставилась на него, а затем пробормотала: — О, боже!
Леннон сжала губы, но потом вздохнула и сжала переносицу двумя пальцами.
— Скажи мне, почему ты проник в отдел. Кто ты на самом деле, Эмброуз? — спросила она секунду спустя.
Он пожал плечами.
— Я — охотник за головами. Выслеживаю беглецов, а также нахожу пропавших людей и возвращаю их домой или привлекаю к ответственности. Иногда я сотрудничаю с правительством, но предпочитаю работать на себя.
— Дай-ка угадаю. Ты провернул достаточно «тёмных» дел для федералов, чтобы рассчитывать на то, что они не станут возбуждать против тебя дело за проникновение в наш отдел.
Она отвернулась. Ей явно не нужно было, чтобы он подтвердил её слова. Но он всё равно подтвердил.
— Ну, если в двух словах, то да. Но все так называемые «тёмные» дела я вёл ради благородной цели.
— Похоже, тебе нравится устанавливать собственные правила.
— Иногда я считаю это необходимым и оправданным, да.
— А что, если бы все считали нарушение правил необходимым и оправданным? Что, если бы каждый считал свою цель благородной?
— Тогда общество рухнуло бы.
— Именно. — Она снова помассировала виски. — Как ты узнал о преступлении, которое я расследовала?
— Как я уже сказал, за двадцать лет через проект «Синяя птица» успешно прошли более пятисот человек.
Её рот сложился в маленькую букву «О».
— У нас в отделе есть «крот».
— Я бы не назвал этого человека «кротом». Он пришёл в отдел не по каким-то подлым причинам, проект тут ни при чём. Он там, потому что хотел работать в правоохранительных органах. Но, когда стало известно об этом деле, он увидел связь с проектом и позвонил доктору Суитону, который затем связался со мной. Я узнал всё, что мог, но мне нужно было подойти ещё ближе. В частности, я хотел увидеть эти таблетки.
— И?
— Изначально они были такими же, только с добавлением ЛСД-покрытия. С тех пор они были переработаны в изменённую комбинацию оригинала, но по какой причине, я не знаю.
