— А если мужчина, то что?
Запястью на секунду становится больно. Я трясу, Андрея немного расслабляет, но пустить… Нет.
— Дай мне информацию. Я проверю человека.
От возмущения у меня рвется дыхание и расширяются зрачки.
— Какая чушь…
— Чушь — устраивать концерт на ровном месте. Или не на ровном?
Наш диалог с каждой новой репликой становится всё более острым. И всё дальше уходит от реальности. Мне нужно просто его успокоить. Но…
— Я тебя не спрашивала, Андрей, можно мне ехать или нет. Устраивает ли тебя тренер-мужчина. Я еду и…
— Пока ты моя жена, Лена, ты меня обо всём об этом спрашиваешь.
Дергаю руку и толкаю. Он с места не двигается. Только взгляд бросает на выпавший из моего кармана телефон.
— Кольцо она сняла… — Замечание звучит откровенно иронично. Внутри кричу: чтобы, блин, не поцарапать! Но на него не смотрю. В груди клокочет. С языка слетает:
— Так давай решим проблему раньше. Не дожидаясь, пока я пересплю с тренером.
Андрей возвращается ко мне взглядом и он слишком красноречив. Меня осыпает искрами бешенства.
Муж делает шаг, опять сокращая дистанцию. Сжимает оба запястья. Они в воздухе, а меня разворачивает. Спиной вжимает в стенку.
Его лицо предельно близко.
На втором этаже няня с нашим сыном, а мы тут…
— И что ты вытворяешь? — От слов и тона давлюсь возмущением. Желание жалить достигает самоубийственного пика, а может быть я просто хочу ему отомстить. Я знаю его больную точку. Он знает, что я знаю.
— Если тебя не устраивает, что жена может захотеть тренера, то такую не надо было замуж брать.
— А жена может захотеть тренера?
Молчу в глаза, только подбородок вздергиваю. Это ничуть не возвышает меня, но…
— Ещё год назад я видела свою жизнь не так, — я понятия не имею, помнит ли он сам эти же сказанные матери слова. Но я помню. Мне до сих пор чертовски больно и хочется вмазать ими так же сильно. — Мне может тоже хочется пожить немного для себя, а не только на тебя инкубатором работать.
Вмазываю больнее, чем думала, что умею. У Андрея на глазах меняется лицо. Кровь уходит и возвращается. И жизнь так же. А у меня по телу разливается слабость.
Я жалею. И делаю это поздно.
Ещё один шаг не оставляет между нами ни сантиметра, руки мужа рушат все мои запреты. Андрей больно сжимает ягодицу и удерживает за шею.
В губы вбивает жестокое:
— У тебя дома хуй дымится. Тебе обязательно другой нужен? Хочется разнообразия, Лена? Я тебе его дам.
Глава 43
Лена
— Андрей, нет!
Я требую, заранее зная, что слова ничего не дадут.
Муж давит мои губы своим ртом, раздвигает их и проникает внутрь языком. Затылок вжимается в стену. Пальцы Андрея с силой дергают вниз мои легинсы.
Я пытаюсь давить на его грудь настойчивее, но без толку. Бью — тоже безрезультатно.
Кое-как вывернувшись, требую:
— Андрей, не смей! — И ничего не меняю.
Муж впервые сейчас ощущается настолько большим, сильным и каким-то неотвратимым. Дыхание рвется. Я ловлю панику, потому что допустить нельзя. Мне больше нельзя с ним спать.
Когда Андрей сам отрывается от моих губ и спускается вниз, царапая кожу, втягивает на шее до болевых ощущений, я ловлю себя на том, что легкие разрывает от частоты выдохов. Я будто изгоняю из себя его воздух, а он снова и снова заползает внутрь.
Пытаюсь просунуть между его ртом и своей кожей ладонь — делаю хуже.
Он со мной не говорит. Разворачивает и, сжимая поперек талии, приближает к столу.
Стул со скрежетом уезжает в сторону. Дальше — с грохотом падает. Я упираюсь в длинную-длинную столешницу руками, эластичная ткань едет по ногам вниз.
— Андрей, нет! Нет! Я не хочу!!!
Губы прижимаются к шее сзади. Я дура, что собрала хвост. Теперь всё чувствую слишком ярко. Пальцы Андрея бесцеремонно ныряют между ног и слишком уверенно трогают. Он давит своим телом вниз. Ладонь смыкается на моей груди.
Во мне столько же бешенства, протеста, желания и адреналина, сколько было в его глазах, которые сейчас я не вижу.
Дергаюсь вперед, как будто от него можно сбежать, Андрей удерживает и снова разворачивает.
Поясницу и ягодицы жжет холод стекла. Кроссовки с грохотом летят на пол. Секс с ним сейчас кажется неизбежным и одновременно смертельно опасным. Я не хочу до боли.
До нее же хочу.
Наши лица снова близко. Пальцы сжимают уже мой затылок. Губы побеждают очередной бой. Я мычу и сопротивляюсь, он раскрывает мой рот и заполняет собой.
Пытаюсь оттолкнуть, но сейчас совсем не так, как в ванной. Андрей уже не спрашивает. Не прислушивается. Не верит.
Грубо трахает языком рот и с бряцаньем расстегивает ремень.
Спускает боксеры, давит к себе и я давит раскаленной головкой на вход. Он тоже чувствует, что там влажно. Прогибаюсь — припадает к шее и больно втягивает кожу. А снизу толкается и меня разрывает.
Не от боли. Ни черта. От запрещенного и такого долгожданного… Хотя бы секса.
— Блядь… — Это далеко не признание в любви, но меня волной накрывает обычный грязный мат. От переизбытка чувств всхлипываю. Не хочу.
Бью в плечо и извиваюсь. В вернувшийся к моим губам рот выдыхаю:
— Ты урод.
— Твой муж.
И мы снова не говорим. Он начинает двигаться во мне, а я царапаю смуглую пряную кожу сквозь ткань. С ума схожу от похоти и ненависти. Не знаю, к нему или к себе.
Происходящее — неправильно и нечестно. Но я стискиваю зубы и прогибаюсь, потому что таю от его близости. И сопротивляться не могу.
Наш секс сейчас ужасный. Он порочный и грязный.
Андрей сдвигает вверх тугой топ и припадает горячим ртом к груди, к которой я прикладываю сына. Плод нашей с ним огромной нелюбви.
Мне одновременно больно чувствовать там его губы и язык и приятно до судорог. Это абсолютно соответствует тому, что я чувствую в жизни с ним.
Я теряю себя и свой протест.
Я слабая. Я ненавижу, но сдаюсь.
Дергаю вверх его кофту. Андрей с треском ткани снимает через голову, и я вжимаюсь ногтями сначала в грудь, а потом в спину. Долгожданно и так нужно.
Он упирается руками в столешницу и нависает, продолжая вбиваться. Смотрит в лицо. Смотрит, как извиваюсь.
— Плохо тебя трахал? Надо было жестче?
— Я тебя ненавижу, — подается вперед и заталкивает слова обратно мне в горло.
Движения внутри становятся быстрее и резче. По ощущениям — всё точно так же, как до родов. А ему?
Андрей мнет мою кожу. До синяков сжимает бедро, подталкивая навстречу и проникая как бы глубже.
Я вжимаюсь пятками в плотный джинс на твердых ягодицах и пытаюсь не кончить. Иначе стыдно. Иначе совсем плохо.
Иначе нет шанса, что разлюблю.
Увожу взгляд, он возвращает. Держит лицо пальцами, заставляет смотреть на себя. Низ живота налит свинцовой тяжестью. Нарастающее с каждым толчком желание будто бы выплескивается обжигающими языками по бедрам и животу. Андрей не прекращает двигаться. Я ощущаю на коже слишком знакомые мучительные покалывания, которые предшествуют оргазму. Душу острым лезвием вспарывает черный-черный взгляд и всё ещё дико злое:
— Что я не сделал, Лен? Что я, блядь, не сделал? Что ещё надо? Скажи, блядь! Ты мои берега проверяешь? Мы за ними.
— Кончать в меня не смей.
Мне на секунду кажется, ударит сейчас.
Дядя ударил бы.
Андрей закрывает глаза и снова затыкает. Между моих зубов со свистом проскальзывает ядовитое:
— Сука.
Мы занимаемся сексом и жестоко боремся. Я хочу до последнего, но Андрей априори победитель во всем. Он фиксирует мои руки над головой, слишком откровенно ведет языком по открытой коже и меня уносит.
Я кончаю со страдальческим стоном и невероятно долго. Впервые настолько. Теряю всё: чувство времени, пространства и собственное достоинство.
Не вижу ни потолка, ни люстры, ни черта. Растворяюсь в горячем дыхании на коже и влажных, из-за этого постыдно-громких, движениях члена во мне.
