Я с трудом сажусь и жду, пока комната перестанет кружиться, прежде чем взять телефон с тумбочки. Трясущимися руками я открываю сообщения и пролистываю их.
Сообщение от Ронана исчезло. Запись о нашем телефонном разговоре тоже не сохранилась.
Прошлой ночи не было. Он не трахал меня в оранжерее, не отращивал огромные крылья и не пил собственную сперму прямо из моей задницы, как французское вино из бутылки. Все это мне привиделось в бреду.
Глядя на экран телефона, я понимаю, что чего-то не хватает. Сообщения, которое я отправила Эзре после того, как он убежал из переулка, там нет.
Паника, которая звучала у меня в ушах, проникает все глубже в мое тело, вторгается в мои клетки, пока я не начинаю задыхаться от ужаса.
Звонки, которые я совершала по работе, тоже исчезли из списка вызовов. Когда я проверяю электронную почту, оказывается, что писем также нет.
Я сижу на краю кровати, дрожа от страха, с бешено колотящимся сердцем, пока не возвращается тетушка Ди с дымящейся кружкой чая. Она замечает меня и останавливается.
— Святой базилик, дорогая, ты ужасно выглядишь. Если к полудню тебе не станет лучше, мы вызовем доктора.
Она забирает телефон у меня из рук, кладет его обратно на тумбочку и протягивает мне кружку с чаем, помогая удержать ее, пока я не привыкну к ней.
Я на мгновение опускаю взгляд в его бурлящие золотистые глубины, а затем смотрю ей в лицо.
— Эзра заходил сегодня утром?
Тетя хмурит брови.
— Эзра?
Нет. О боже, нет. Этого не может быть, только не со мной.
— Ты видела его вчера утром, — произношу я срывающимся голосом . — Он заходил, и вы с тетушкой Э его встретили. Светлые волосы. Темно-синий блейзер. Очки в тонкой оправе.
Давина долго смотрит на меня, и между ее бровями появляется тревожная морщинка.
— Выпей чаю и отдохни, дорогая. Мы поговорим, когда тебе станет лучше.
Мои руки так сильно дрожат, что чай стекает по подбородку, когда я пытаюсь его выпить. Тетушка Ди ободряюще вздыхает и снова помогает мне, обхватив мои руки своими, чтобы я не пролила ни капли.
Я так хочу пить и так обезвожена, что выпиваю всю кружку за один раз.
Она остается довольна и лучезарно улыбается мне, затем забирает пустую кружку и гладит меня по волосам.
— Ну вот, — успокаивающе говорит Давина. — Скоро тебе станет намного лучше. Просто отдохни, дорогая. Мы зайдем к тебе позже.
Чай оставил на языке меловое горькое послевкусие. У меня снова раскалывается голова, и тошнота усиливается. Я закрываю глаза, чтобы не видеть, как комната наклоняется.
— Где Беа?
— С ней все в порядке, дорогая. Не волнуйся. Не переживай, ни один волосок не упадет с ее головы.
Она снова выходит из комнаты, напевая веселую мелодию.
Когда дверь за ней закрывается, я пытаюсь встать. Меня шатает, но я все же добираюсь до ванной. Включив верхний свет, я вздрагиваю, увидев свое отражение в зеркале.
Моя кожа бледна, как у трупа. Вокруг глаз залегли темные круги. Мои волосы – спутанное крысиное гнездо. Я выгляжу так, будто болела целый месяц, а не одну ночь.
Я брызгаю на лицо холодной водой, надеясь, что это меня взбодрит, но от того, что я наклоняюсь над раковиной, головокружение только усиливается. Когда я выпрямляюсь, то чуть не падаю и едва успеваю ухватиться за полотенцесушитель, чтобы не потерять равновесие.
В голове у меня пульсирует боль, я иду в туалет, возвращаюсь к кровати и останавливаюсь, заметив свою сумочку на комоде.
С бешено колотящимся сердцем я пересекаю комнату, открываю сумку и заглядываю внутрь.
Коготь пропал.
А был ли он вообще?
Я смотрю на пустую сумку, а певчая птица за окном выводит свою невинную трель, и меня начинает одолевать страх.
Ранним вечером в поместье Блэкторн приезжает доктор.
Он молодой и подтянутый, и довольно привлекателен в бледно-голубой медицинской форме. Тетушка Ди после тихого стука заходит с ним в комнату. Должно быть, я снова заснула, потому что не помню ничего, что происходило между тем, как я проверила телефон, и этим моментом.
На тумбочке у кровати стоят пустая тарелка из-под супа и ложка. Я не помню, чтобы ела что-то, но, должно быть, это так. Во рту слегка ощущается привкус грибов.
Говоря тихим, успокаивающим тоном, каким обычно говорят с плачущими детьми или неизлечимо больными, Давина произносит: — Мэй, это доктор Хансен. Он приехал, как только смог. Он очень хорош в своем деле, так что будь с ним предельно честной, и мы поможем тебе поправиться. Я оставлю вас наедине.
Когда она уходит, доктор Хансен пододвигает стул, ставит его рядом с кроватью, кладет на пол коричневую кожаную сумку, которую держал в руках, и улыбается мне.
— Привет, Мэй. Я понимаю, что ты неважно себя чувствуешь. Почему бы тебе не рассказать мне о своих симптомах?
Мне не хочется этого делать, но, наверное, это просто мой обычный бунтарский дух. Я выпрямляюсь на подушках.
— Я не знала, что доктора до сих пор приходят на дом.
— Одно из преимуществ маленьких городков заключается в том, что я не перегружен работой с большим количеством пациентов, как доктор в крупном городе, и поэтому и могу оказывать более индивидуальный подход.
Я подозреваю, что «индивидуальный подход», который он оказывает тетушке Ди, имеет больше общего с его появлением здесь, чем мое состояние.
Я не упустила из виду тот мимолетный похотливый взгляд, которым они обменялись, прежде чем тетя извинилась и ушла. Должно быть, это тот доктор, о котором она говорила мне перед нашим с Беа приездом, тот, у которого «выносливость».
— Кажется, я подхватила какую-то заразу.
— Давина говорит, у тебя была лихорадка. Есть еще какие-то симптомы?
Я неохотно перечисляю симптомы.
— Тошнота. Носовые кровотечения. Головные боли. Головокружение. Галлюцинации.
Когда доктор удивленно вскидывает брови, я спешу пояснить последнее, чтобы не показаться сумасшедшей.
— Я имела в виду сны. Яркие сны.
Он вздыхает с облегчением, затем кивает и улыбается.
— Хорошо. Это обычное явление при лихорадке. Что-то еще?
Я чувствую себя нелепо, вспоминая о пропущенных электронных письмах, сообщениях и телефонных звонках.
— В последнее время я стала рассеянной.
— Как давно это продолжается?
— Несколько дней. Может, неделю? — Я нервно смеюсь. — Дни сливаются воедино.
— Какие лекарства ты принимаешь?
— Никаких.
— Были ли у тебя проблемы с алкоголем или наркотиками?
— Нет.
— У тебя есть какие-либо заболевания?
— Нет. Я всегда была здорова как бык. У меня даже кариеса никогда не было.
— Аллергия?
— Нет.
Доктор достает из сумки стетоскоп.
— Ты не возражаешь, если я послушаю твое сердце?
— Пожалуйста.
Он встает и прикладывает круглый металлический стетоскоп сначала к моей груди, а затем к спине между лопатками, несколько секунд прислушиваясь к чему-то.
И тут я понимаю, что на мне пижама, а не халат, который я надевала прошлой ночью, когда спускалась за виски, которое так и не получила, потому что пошла в оранжерею, где мою киску разорвал монстр в форме Ронана.
Я понятия не имею, когда вчера закончилась реальность и началась непристойная версия «Алисы в Стране чудес».
Доктор Хансен просит меня глубоко вдохнуть, а затем выдохнуть. Послушав, как работают мои органы в грудной клетке, он говорит: — В легких нет признаков застоя, и сердце работает нормально. Давай измерим твое давление.
Он так и делает, уверяя меня, что это нормально, а затем измеряет мне температуру цифровым термометром.
— Тридцать шесть целых шесть десятых. Если у тебя и была температура, то она прошла.
С каждой минутой я чувствую себя все более нелепо.
— Давай посмотрим, что у тебя с горлом и ушами.
Доктор осторожно прощупывает лимфатические узлы по бокам моей шеи, затем просит меня открыть рот, чтобы заглянуть внутрь с помощью маленького зеркальца. Удовлетворившись результатом, он осматривает оба уха с помощью отоскопа.
