Леннон наконец-то нашла в себе мужество встать и наблюдала, как её охваченная паникой, испуганная, заплаканная версия «я» осторожно отодвинулась от Таннера, а затем встала, безрезультатно толкая дверь. Она подошла к ней и взяла её за руку. Девушка испуганно подняла глаза, моргая, когда Леннон оттащила её от двери. Они снова сели на пол, и Леннон обняла девушку и притянула к себе, а сенбернар пристроился с другой стороны, согревая её озябшую кожу. Было так холодно. Так безнадёжно и безутешно. Так наполнено неописуемым горем. После этого Леннон больше не выносила холод. Это была температура ужаса и отчаяния. От самого лёгкого холодка её охватывала паника. Она повсюду носила с собой плед и свитер, не желая больше никогда мёрзнуть. Она будто отчаянно пыталась защититься от морозного ветра скорби.
Туманные числа разделялись, расходились и кружились в воздухе, исчезая в её коже, отмечая её, хотя она и не знала, как именно.
Перед глазами всплыла вторая сцена. Тот момент, когда она проезжала мимо Эмброуза, стоявшего под дождём. Он выглядел озябшим, и она не могла этого вынести. Не могла проехать мимо и оставить его на холоде. Не после того, как он рассказал историю о морском льве и человеке, который понял ценность своей жизни за четыре секунды падения.
В каком-то смысле тот холодильник был её четырехсекундным падением. Но она испытывала чувство вины за то, что так сильно хотела выжить, а Таннер не смог. Линии света и числа раздваивались, прыгали, поднимались и опускались, и на мгновение она поняла всё это. Вселенная состоит из математики и вибраций, всё влияет на всё сущее в каждый момент каждого дня. И как только это обширное знание расцвело в ней, оно улетучилось. Исчезло.
Леннон притянула девушку к себе, давая понять, что с ней всё будет хорошо. Она будет жить, исцелится, и её вытащат из этого холодильника, почти мёртвую, но не совсем, с яростной волей к жизни. Ради себя и ради Таннера, которого она держала в объятиях той долгой холодной ночью, поглаживая его замерзшую щёку даже после того, как он умер.
Минуту назад она задала ему вопрос: «Чего я не знаю?». Леннон подняла на него глаза, а он наблюдал за ней с мягкой улыбкой на лице.
— Ты, наверное, не знаешь, что классическая музыка в буквальном смысле снижает кровяное давление и уменьшает тревогу. Ты должна помнить об этом, Пикассо. И тебе стоит снова начать играть.
Она покачала головой.
— Я не могу, Тан. Это слишком больно. Это была прежняя «я», и я не могу снова стать ею.
— Но ты также не можешь быть и мной. Так что же остаётся?
Леннон вздохнула. Он был прав, и у неё не было ответа на его вопрос. Когда она снова посмотрела на Таннера, на его лице всё ещё играла мягкая улыбка, и на этот раз в руках у него был свёрток. Он кивнул в сторону того, что, как она теперь могла видеть, было ребёнком. Он подошёл и присел на корточки рядом с ней, бережно держа ребёнка. Её сердце сжалось о т боли.
— Это наш ребенок? — спросила она. Тот, который должен был у них родиться, но теперь уже никогда не родится.
— Нет, глупышка, — ответил он. — Это твой ребёнок. И он прекрасен. Он будет целителем. — Таннер наклонил малыша, и Леннон ахнула, когда он покатился вперёд, а потом исчез в ней. Таннер улыбнулся, встал и подошёл к двери. — Открой её, Леннон.
— Я не могу. Она заперта снаружи.
— Нет, не заперта. Уже нет. Уже давно нет. Открой её.
Она медленно поднялась на ноги, потянув за собой девушку, которая была её спутницей. Собака шла следом. Положив руку на рычаг, она надавила на дверь и легко открыла её. Таннер стоял снаружи и протягивал ей руку.
— Я ждал, когда ты выйдешь из холодильника, — сказал он. — Выходи. Там было хреново. Пора уходить отсюда навсегда.
Она схватила его за руку, по её щекам потекли горячие слёзы.
—Я не хочу прощаться с тобой снова, — сказала она.
— Я ухожу не навсегда. Но тебе ещё многое предстоит здесь сделать. Используй свои таланты. Живи, Пикассо.
— Я люблю тебя.
— Я знаю. Я тоже тебя люблю.
Она шагнула вперёд, сквозь туман, ставя одну ногу перед другой, держась рукой за ошейник сенбернара. Туман становился всё гуще, клубился, свет и цифры растворялись в нём, по мере того, как он тоже исчезал. Появились очертания, и она услышала тихие звуки. Шепчущие голоса приближались. Леннон почувствовала что-то под собой. Мягкое кресло. Она чувствовала себя такой сонной, но в то же время бодрствующей. Её охватило глубокое чувство радости. Её сердце было так полно. Она сжала кулак. Ошейника больше не было. Но она была не одна.
Леннон почувствовала мягкость на своей щеке, смахнула слёзы и подняла тяжёлые веки. Эмброуз. Он стоял рядом и смотрел на неё. Выражение его лица было обеспокоенным, но в то же время обнадёживающим. Его взгляд остановился на её губах, а затем он улыбнулся, отражая то, что, должно быть, было её собственным выражением.
Девушка сглотнула, пытаясь найти свой голос.
— Привет, — сказал он. Его голос был таким нежным.
Эти проникновенные глаза. Она потерялась в этих глазах, как только встретила его. Какая-то часть её души узнала их. Возможно, она увидела не только его душу, но и свою собственную, отражённую в них. Леннон подняла руку и поднесла её к животу, где, как она уже знала, под кожей билось крошечное сердечко. Сын, которого она увидела на мгновение. Маленький мальчик с глазами, так похожими на глаза его отца.
ГЛАВА 37
Леннон потягивала кофе, глядя в окно гостиничного номера Эмброуза. Это была обычная комната по стандартам эконом-отеля, но для Леннон даже она выглядела привлекательной. Да, это был всего лишь номер, но он был удобным и безопасным. Она почувствовала благодарность за то, что Эмброуз пригласил её сюда, чтобы она смогла оправиться от пережитого, и всё «переварить». И хотя время, проведённое, так сказать, во чреве травмы, всё ещё давало о себе знать, Леннон уже чувствовала себя глубоко изменившейся. Это действительно изменило её жизнь и придало сил. И она ушла с миром и с пониманием, которые чувствовала, но всё ещё не могла объяснить. Возможно, никогда и не сможет. А может, на это потребуется время.
Самым шокирующим было то, что Леннон просидела в кресле доктора Суитона всего пять часов. Пять часов, которые показались ей целой жизнью. Другие проводили по два дня, а то и по семь. Но доктор решил, что ей нужно гораздо меньше. Не было необходимости приводить её на место событий, которые длились месяцами или годами, как это бывает с детьми, подвергшимися насилию, или с солдатами, страдающими посттравматическим стрессовым расстройством. И уж точно не было необходимости везти Леннон на базу и заново перепрошивать центры привязанности и центральную нервную систему.
«У тебя уже образовались связи. Ты научилась любить и доверять. Нам не нужно перестраивать тебя», — сказал он. Он сказал это с улыбкой, но это заставило сердце Леннон ускориться, о чём свидетельствовал учащённый писк кардиомонитора, подключенного к её груди.
Эмброуз взглянул на него, сжал её руку, и сердце замедлилось. Страх сменился уверенностью. Это многое говорило о её доверии к Эмброузу, который согласился быть рядом с ней, как и две женщины, с которыми она познакомилась чуть ранее, и которые тоже прошли через этот процесс. Несмотря на это, Леннон хотела, чтобы видеозапись её лечения велась на её телефон, и, как только это было одобрено, она подписала формы согласия, а затем с готовностью приняла коктейль из галлюциногенов и седативных препаратов.
Она сделала глубокий вдох, а затем отпила немного горячего кофе, согревая ладони и посылая по телу очередную волну благодарности.
Дождь снаружи барабанил по тротуару, стекая струйками по стеклу, и всё вокруг было таким ясным и понятным. Она чувствовала себя самой собой, как никогда раньше. И эта чудесная, мерцающая надежда делала всё вокруг ярче. Она могла сравнить это состояние только с её детством, когда она наблюдала, как на палочке, которую держала её мать, рос мыльный пузырь. Её переполняло удивление, когда в меняющейся полупрозрачности появлялись маленькие радуги, а мама смеялась, когда пузырь отделялся от палочки и взмывал в небо.
