Она даже протянула к моей здоровой руке (лежавшей в этот момент на животе поверх одеяла) свою прохладную ладошку и, как заправская героиня из слезливых мыльных опер соучастливо пожала мои еще чуть дрожащие пальцы. Хотя я совершенно на нее не обиделся и не чувствовал ничего похожего на эту самую обиду на протяжении всего того времени, что она уже успела на меня тут потратить. Слава богу, сильные рвотные позывы уже оставили меня в покое, а вливаемый в мою вену через капельницу физраствор должен был хотя бы частично избавить мой организм от обезвоживания и вымыть осевшие в крови радикалы от всех принятых мною до этого наркотических препаратов.
Честно говоря, меня и самого сейчас потряхивало от мысли, что из меня практически насильно и только что пытались сделать зависимого нарика, выбрав для такого случая самый, что ни на есть, идеальный момент. И, что самое ужасное, он мог уже сработать прямо сейчас. Как правило, достаточно и одной дозы, чтобы подсадить любого на тяжелую наркоту, а в последствии банально этим убив.
Само собой, мать и подняла весь этот кипишь на очень даже резонных основаниях и теперь уж точно меня здесь не оставит.
— То есть, ты прекрасно знала о его новой любовнице, а потом, когда я тебе рассказал в Одонатум-е о том, что быть может в кое-кого влюбился, ты и решила навести о нас с отцом нужные в таких случаях справки? — я наконец-то смог позволить себе хоть немного расслабиться, размякнув на поднятых в вертикальное положение подушках и заодно любуясь за внешними изменениями непревзойденной Маргариты Стрельниковой. Уж ее-то королевскую стать ничем не подпортишь — ни закатанными на брендовой блузке за две тысячи евро рукавами, ни временным образом услужливой сиделки, охраняющей свое любимое чадо в придвинутом к кровати кресле, подобно ревнивому и крайне опасному для любого недоброжелателя церберу. Может как раз поэтому я и не мог реагировать на все ее откровенные признания совершенно незаслуженной для нее обидой. Поскольку только она имела все законные основания обижаться на нас обоих.
Как бы сильно, в отличие от своего отца, я ее не любил и не испытывал сейчас искренней благодарности к ее появлению и ко всем предпринятым ею мерам… я все равно хотел видеть на ее месте совершенно другого человека. И думать о чем-то другом просто был не в состоянии.
— Не сказала бы, что это чем-то похоже на классическую слежку или детективный шпионаж, но я уже давно научилась сопоставлять и многие факты, и делать по ним более-менее близкие к действительности выводы. Правда, в твоем случае я все равно была уверена не до конца. Чтобы мой такой безалаберный в любовных вопросах мальчик и вдруг в кого-то взял, да влюбился?.. Я еще могла поверить или списать твои чувства на временную кем-то увлеченность, но чтоб вот так, по-настоящему и не на пару дней-недель…
— И сейчас тебе тоже в это верится с большим трудом? Или наивно считаешь, что я мог сюда попасть по чистой глупости, а все фокусы отца по моей затяжной ликвидации связаны с его поехавшей не пойми из-за каких причин крышей?
— Прости меня, Кир. Бога ради прости, — она снова вцепилась в мою правую ладонь отчаянным порывом проштрафившейся по всем показателям плохой матери года и даже не сумела сдержать подступивших к глазам слез.
Хотя понять ее реакцию было не так уж и сложно. Пока она зализывала свои душевные раны в пятизвездочных отелях на европейских курортах, ее благоверный муженек успел наворотить такую кучу неподъемного дерьмища, на раскопки завалов которого теперь уйдет не пойми сколько времени, сил и далеко немалых ресурсов. Ведь, по сути, она проглядела назревающий в нашей семье катаклизм практически в упор.
— Но если бы я действительно знала, чем это может закончиться, то никогда бы никуда не поехала. Я же спрашивала тебя тогда по телефону, предлагала свою помощь… а ты просто и как обычно отмахнулся.
— Потому что был тогда таким же несведущим кретином и сам никогда бы не поверил в то, что вскоре со мною случится. Мне до сих пор в это с трудом верится. Смотрю на эту долбанную палату и кажется, что это какой-то до дикости дурной сон, до первой попытки пошевелиться или встать с кровати.
— Обещаю, я тебя отсюда сегодня же увезу. Сейчас приедет Дима, и этим вечером ты уже будешь спать в своей кровати, в своей спальне в Одонатум-е. А твоему отцу я устрою обязательный разбор полетов по полному списку.
— Сомневаюсь, что это чем-то поможет и… — сложно о таком говорить, но бросать мать в этот кратер огнедышащего вулкана — такая же опасная и глупейшая авантюра, как и все мои предыдущие приключения. Подставлять теперь еще и ее?.. Такие вещи нельзя делать на горячую голову, не продумав заранее и как можно тщательней каждый свой будущий шаг. — Я не хочу, чтобы ты сейчас с ним встречалась. Мне страшно представить, что он может тебе наговорить или что с тобой сделать. Он же ни перед чем не остановится. Я вообще не знаю, что или кто, а, главное, как может его остановить. Хотя просирать ближайшие дни в полном бездействии тоже не могу. Мне… Мне надо знать, что он сделал с Алиной. Я же банально сойду с ума, если не узнаю, что с ней.
— Тихо-тихо… Тебе нельзя сейчас так волноваться… — в этот раз мать схватила меня за руку уже двумя ладонями, будто это как-то могло утихомирить рванувшее во мне с прежней силой осознание моей полной бесполезности и не менее убийственной безысходности. Меня и так периодически потряхивало, особенно, когда я пытался не думать о Стрекозе и о том, что Глеб Стрельников мог с ней в эти минуты вытворять.
— Я обязательно все о ней разузнаю. А за меня не переживай. Он ничего мне не сделает. По крайней мере, я приложу для этого все имеющиеся у меня для такого случая козыри и силы. Пупок у него развяжется поднять на меня руку или что-то выкинуть в твою сторону в следующий раз.
— Мне главное… главное, чтобы с Алиной все было хорошо. Если у тебя получится ее найти, просто увези ее куда-нибудь отсюда подальше. Я не знаю… Пожалуйста. Я реально не знаю, что мне сейчас делать. Кажется, что если хотя бы чуть-чуть очухаюсь от побоев и смогу наконец-то ходить и что-то делать, то… просто возьму и убью его… Других вариантов я не вижу и не представляю.
— А если с ним поговорить? Объяснить, насколько эта девочка тебе не безразлична?
Она точно не могла такое ни сказать, ни предложить, иначе все предыдущие наши обсуждения — обычное переливание из пустого в порожнее. Хотя, чему тут удивляться? Она же сама только что изливалась в своих сердечных откровениях перед этим чудовищем, прожив с ним бок о бок без малого сорок лет (если не больше). Конечно, она будет в первую очередь искать выход там, где его обычно и ищут все разумные, а, главное, цивилизованные люди. Но она же сама только что сказала, что знает своего муженька, как облупленного.
— Мама. Я вчера пытался с ним поговорить… в аккурат после того, как нанятые им мордовороты сломали мне руку и сделали из меня отбивную средней прожарки. После чего меня начали обкалывать вначале убойным снотворным, а потом хрен знает какими наркотиками. Какие тебе еще нужны доказательства, чтобы ты уже перестала питать к этому человеку какие-либо чувства и наивные иллюзии? Он больше не вернется к тебе и уж тем более никогда не станет прежним. Зато ему ничего не стоит сотворить нечто непоправимое даже с самыми близкими ему людьми. Если бы я не знал его так же хорошо, как и ты, то запросто решил, что у него сорвало крышу, и ему уже давно следовало провериться у нужных специалистов. Так что я сейчас совершенно не шучу. Либо он, либо меня. Но просирать за полным бездействием ближайшие дни я не собираюсь. Я не оставлю Алину наедине с этим чудовищем. Я лучше сам сдохну и заберу его с собой на тот свет, чем позволю ему хотя бы еще раз к ней прикоснуться.
— Кир, пожалуйста. Не говори так. Даже думать о таком не смей, — видимо, до матери наконец-то что-то стало доходить. Наверное, этому подсобил мой не на шуточно пугающий вид и то, как я сыпался угрозами в сторону Стрельникова-старшего.
