– Та-да-да-да-а-а! – трубил мой любимый по-ребячески задорно.
Если бы сотня его сотрудников, эти скучные месье из экономического отдела, или самые близкие деловые партнеры из финансового мира могли бы видеть его в таком состоянии, акции группы Барле на бирже за секунду потеряли бы не меньше двенадцати пунктов.
– Что это?
В тот момент, когда Дэвид вошел в комнату, я решила притвориться спокойной и готовой к примирению. Точно так же и с Луи – я получила от него хоть какое-то признание только ценой жертвы с моей стороны, и из Дэвида я не смогу вытянуть правды, не согласившись сыграть то, что он ожидал от меня.
– Твое платье!
– Мое платье?
Я, как и полагается, изобразила удивленную улыбку.
– Ну, если честно… Это свадебное платье мамы. Оно мне недавно бросилось в глаза, и я был поражен, насколько ваши размеры совпадают! У нее в молодости была точно такая фигура! Пришлось кое-что переделать, но это – пустяки, и – вот оно!
Как бы не вцепиться ему в глотку. И удержаться от вопроса, не повторило ли это платье судьбу кольца, которое Дэвид мне подарил: оно принадлежало, как оказалось, не только его матери, но и той, другой. Его первой жене. Той, что умерла.
– Но, милый, – ворковала я, не подая виду, – знаешь правило? Ты не должен видеть свадебное платье до назначенного дня.
– А кто сказал, что я его видел?
На лице Дэвида изобразилось гордое победоносное выражение, привычное для него с юношеских лет, когда он выигрывал у своего соперника партию в теннис.
– А как же? Я подумала, что иначе и быть не могло.
– Ты неправильно подумала, мадам Барле. С тех пор как я взял его в руки, оно не покидало непрозрачный чехол. Никто его не видел, за исключением портнихи, разумеется, но я не стоял у нее за спиной и не подглядывал!
– А свадьба родителей? Ты ведь видел их фото?
– Они пожелтели от старости, на них ничего нельзя разобрать…
Дэвид так умилительно, так трогательно смотрел на меня! Могла ли я отвергнуть столь искренний и щедрый дар, сделанный от души во имя примирения? Мои сомнения, если они и были, исчезли в тот же миг, как только я достала платье из чехла.
Взяв с Дэвида слово не подглядывать, я закрылась в столовой, чтобы рассмотреть платье. Никогда я не видела ничего подобного – изумительное с точки зрения и фасона, и тонкости швейной работы.
– Оно… Оно просто сказочное!
– Это от Скьяпарелли, – крикнул Дэвид из соседней комнаты. – Эльза Скьяпарелли в те годы была уже в солидном возрасте, но сделала эскиз платья специально по маминому заказу. Это уникальная вещь, ты же видишь!
Именно – уникальная. Это определение подходило как нельзя лучше к роскошному образцу швейного искусства, в котором ни единая деталь отделки, ни малейшее украшение, ни, тем более, общий внешний вид не выдавали почтенного возраста. В отличие, между прочим, от современных свадебных нарядов, словно сшитых из занавесок, в большинстве своем состоящих из нагромождения складочек и пышных бантов из жесткого тюля и колючего газа, присыпанных вышитым узором и отвратительно воздушных.
Я была просто в восторге! Хватило бы двух слов, чтобы выразить мои чувства, и я тихо сказала:
– Настоящее платье,… Самое настоящее…
– Что ты там говоришь?
– Я говорю, что сейчас его примерю.
– Конечно, дорогая! Примерь! Я для этого и принес. Вдруг надо еще кое-что подправить.
Но в этом не было необходимости. Я почти не ощущала прикосновения тончайшего шелка жемчужного цвета на коже. Модель удивительным образом нежно облегала бедра, талию, грудь и даже попку, на мой взгляд, слишком полную, обычно она с трудом влезала в готовую одежду… Каждая деталь моего тела нашла свое место и идеальным образом совпала с фасоном платья, словно я была не я, а творение талантливого скульптора. Мой торс вписался в лиф как родной, простой V-образный вырез облегал грудь и в меру подчеркивал плавность линий, зауженная талия затем расширялась к бедрам, и ниже платье спускалось колоколом в три яруса до пола, самую чуточку приподнимаясь над мысочками, чтобы ступать спокойно и вальсировать, не боясь зацепить подол. Две половинки каждого яруса, встречаясь впереди, были украшены в месте соединения розочкой, в сердцевине которой виднелись маленькие бриллианты, как тычинки в цветке, что придавало всему ансамблю шик и блеск.
– Ну как?
– Просто потрясающе!
Словно неведомый кавалер пригласил меня на вальс, и я закружилась в танце, оказавшись, в конце концов, перед большим зеркалом в столовой. Вроде я знала ту женщину, чье отражение мне улыбалось, но в то же время чудилось, будто я вижу другую. Я была абсолютно уверена, что за последние недели ни потеряла, ни набрала ни грамма веса, но что-то в Эль, то есть во мне, кардинально изменилось. Я расцвела и похорошела. Даже цвет лица стал ровнее и ярче. Веснушки, рассыпанные по всему лицу, что никогда мне особо не нравилось, вдруг показались мне очень кстати, более того, они украшали лицо, делая его очаровательным и женственным. Две-три из них, примостившись на губе, расцвели, как бутончики на теплой и влажной земле.
Значит, все – правда: сладострастные, пылкие взгляды действительно способствуют нашему совершенствованию, воодушевляют, придают лоск достоинствам, всему, что есть в нас прекрасного. Вчерашние мои анонимные зрители своим восхищением и вожделением разрушили прилепившуюся ко мне подростковую оболочку, в которой спала моя женская сущность. Я сбросила в «Отеле де Шарм» старую кожу и вышла обновленная, отныне согласившись с тем, что могу восхищать и быть желанной. Больше эта мысль не казалась мне дикой и неуместной.
Хорошо, что я не забыла закрыть дверь в столовую на замок, пока примеряла платье, ведь Дэвид в соседней комнате сгорал от нетерпения. И вот я решила, что настал подходящий момент, чтобы сбросить маску послушания и покорности.
– Скажи мне честно: она, по крайней мере, никогда не надевала это платье?
– Кто? О ком ты говоришь? – спросил он раздраженно.
Я продолжала настаивать самым вкрадчивым и ласковым голосом, какой только могла изобразить:
– Аврора… Она его не надевала?
– Нет! Как ей это могло прийти в голову?
Он говорил неправду. Я почувствовала это по легкому беспокойству и неуверенности в голосе. Он попытался сменить тему, но слишком резко, как бы желая скорей стряхнуть с дерева испорченный плод.
– Мне можно войти?
– Нет… По крайней мере, до тех пор, пока ты не ответишь на мои вопросы.
– Эль, – взмолился он жалобно. – Я уже рассказал тебе обо всем, что там было: банальный любовный треугольник. Луи любит Аврору, которая любит Дэвида… который ее не любит. Все, точка. К этому больше нечего добавить.
