Но Феликс слушал со странным нечитаемым и непроникновенным выражением лица. Все время, пока мы танцевали, а я рассказывала, он меня слушал. Я не приукрашала, не добавляла лишней драмы. Не обвиняла. Просто старалась вспомнить свои чувства, воспроизвести их и передать. Чтобы он меня понял.
Когда-то же мы с ним понимали друг друга. Когда он в меня влюбился...
Только я ошиблась. Взгляд Феликса и его голос — холодный, как арктический лед, — дал понять, что ему все равно, Милана я, или Роберта. Мой муж готов терпеть меня ради ребенка. А его мнение обо мне не изменить, в его глазах я лгунья и предательница...
Особенно с учетом того, что сейчас я оказалась ровно в той точке, с которой могла бы начать, объявись я у Феликса не в роли горничной, а в лучших традициях дамских романов. Если бы постучалась в двери особняка с дорожной сумкой в одной руке и с Раэлем в другой.
Доброе утро, синьор, я ваша жена Милана, а это наш сын Рафаэль.
Ни один прожитый мною день в особняке не был нужен. Ни мне, ни ему.
Костя говорил, что Феликс искал Роберту, но я уверена, что он искал ее из-за ребенка. Роберта ему не нужна, как не нужна Милана. Потому что свое сердце он прячет в сейфе вместе с портретом.
Феликс говорит правду, они не были парой с Ариной. Но только потому, что Арина всегда любила своего Ольшанского, а в Феликсе видела лишь друга.
Мне пора окончательно избавиться от иллюзий. Я знала, на что шла, когда согласилась вернуться. Я хочу, чтобы Феликс был жив и был счастлив. Я против бессмысленных жертв во имя любой идеи, даже самой прекрасной.
Нет ничего ценнее человеческой жизни. Потому что я знаю ей цену...
Вечер продолжается, мужчины обсуждают самые разные вопросы. В основном Феликс спрашивает, а Платонов, Аверин и Ольшанский ему отвечают. Будто докладывают. Мне это напоминает военный совет, где военачальники отчитываются перед главнокомандующим. Только непонятно, почему опять командует Феликс, если организовали все Костя с Демидом по плану Платонова?
Из разговора я понимаю, что для Леонида со Светланой после приема готовится ловушка, куда они попадут вместе со своей охраной. И это тоже было подготовлено заранее.
— Демид, на каком этапе документы моих жены и сына? — спрашивает Феликс, и я вздрагиваю. Мне все еще непривычно слышать от него эти слова, «мои жена и сын». Как будто он говорит о незнакомых мне людях.
— Мы добились того, что признали ничтожными свидетельство о смерти Миланы, — отвечает Ольшанский, вытянувшись в кресле и вытянув длинные ноги. Машет в воздухе сигарой. — Потому и завернули твое прошение об эксгумации, кстати. Поскольку ты признал действительным ваш брак, я сделал ей документы на имя Миланы Фокс. Ей и Рафаэлю. Мы дошли до этой точки и стопорнули. Дальше нельзя было сделать ничего без твоего участия так, чтобы тебя не поставили в известность. Ди Стефано их сделать можешь только ты.
— Ясно, — кивает Феликс, — и я тебе благодарен. Мои юристы свяжутся с твоими, пусть передадут им все документы, они продолжат работу.
Он встает, поправляет пиджак.
— Мне нужно поговорить наедине с женой, мы вас оставим ненадолго, — и предлагает мне руку.
Это звучит так неожиданно, что я чуть не забываю на нее опереться, когда поднимаюсь. Спешу, путаясь в складках платья, и следую за мужем.
Он выводит меня через дверь, мы минуем коридор и оказываемся в приватном кабинете с большим столом, мягкими диванами и глянцевым экраном на половину стены.
Феликс запирает дверь, сует руки в карманы и поворачивается ко мне, впиваясь изучающим взглядом. Я инстинктивно закрываюсь от него, выставляя перед собой сцепленные в замок руки.
— Что ты хотел спросить? — спрашиваю немного с вызовом. — Или ты все еще не веришь, что это я? Тебе показать татуировку?
— Нет, — он с ухмылкой качает головой, — я и так знаю, что она есть. Иначе зачем бы тебе понадобилось трахаться со мной в темноте? Я другое хочу знать, — подается вперед, и я вжимаюсь задом в столешницу стола, — зачем я тебе понадобился? Потом, когда все решилось с плазмой для Рафаэля? Для чего ты влезла в мою постель, если уже получила то, за чем пришла?
Глава 53
Милана
— Что? — я даже по сторонам смотрю, не могу поверить в то, что действительно это слышу. — О чем ты говоришь, Феликс?
— Я задал вопрос, Милана, — говорит он, подходя вплотную и упирается руками в стол. — Пожалуйста, ответь.
Я снова в кольце его рук, он нависает надо мной, сверкая глазами. А я пробую удержаться на грани, чтобы устоять и не разреветься. У меня выходило обойтись без слез. Ну почти.
— Ольга подбила меня стать донором в Банке крови, ты не собиралась мне рассказывать про Рафаэля. Тебе больше незачем было оставаться в особняке. Тебе так понравилось работать горничной? Почему ты не вернулась в Потенцу? Почему согласилась стать моей любовницей? Ты хотела еще одного ребенка, чтобы у Раэля был родной донор костного мозга? Хотела перестраховаться? Скажи, я правда хочу знать, для меня это важно, — он продолжает напирать, я уже практически полулежу на столе.
Но от последних слов меня буквально подбрасывает. Толкаю Феликса в грудь, бью плашмя ладонями, и он от неожиданности выпрямляется. А у меня слезы прорываются целым водопадом.
— Еще одного ребенка? Ты с ума сошел, Феликс? Серьезно решил, что я по своей воле соглашусь снова погрузиться в этот кошмар? Везде одна. Всегда. Девять месяцев беременности, роды, первые дни с крошечным младенцем без всякой поддержки. А Раэля куда девать? Ты хоть представляешь себе, каково это, чувствовать себя никому не нужной с малышом? Ты представить себе не можешь, что я пережила, когда смотрела на тебя с Катей на руках, и думала, что она твоя дочь. А мой сын в это время толкался у меня в животе. Мое сердце разрывалось от горя! Ты считаешь я на самом деле снова на это подписалась бы в одиночку? И разве мы имеем право идти на такой риск — бездумно давать жизнь еще одному ребенку, у которого тоже может быть такой диагноз как у твоего брата и Рафаэля?
Я всхлипываю, говорю сквозь слезы, Феликс ошеломленно слушает, не выпуская меня из кольца своих рук. А я продолжаю говорить, хотя понимаю, что потом возможно пожалею.
Но слова сами льются бесконечным потоком, снося плотину молчания, которую я старательно возводила, пока играла роль Роберты.
Даже рада возможности выговориться. Какая разница, что он будет обо мне думать? В любви нет ничего позорного и постыдного.
Вместе со слезами из меня вымывается правда. Я выворачиваю наружу свои чувства, обнажаюсь душой намного сильнее, чем обнажалась перед ним телом. И как ни странно чувствую только облегчение.
Вместе со словами наружу выходит и страх быть преданной, обманутой.
Нелюбимой. Ненужной.
Когда все сказано вслух и проговорено, ожидания становятся реальностью. И ничего не остается, как их просто принять.
— Я не могу судить тебя, Феликс. Знаю, что ты был влюблен в меня по-настоящему. У нас с тобой все было по-настоящему в Африке. Наш сын родился от любви, но... Потом ты поверил, что меня не было, возненавидел Лану. Вы встретились с Ариной... Я помню, ты называл ее зажравшейся мажоркой. А потом все изменилось. Ты влюбился в нее. Не перебивай...
Я кладу палец на его губы, видя, что он собирается возразить. У Феликса слишком шокированное лицо — наверное он не ожидал, что я так выверну наизнанку его чувства тоже.
— Дай мне закончить, — убираю руку. — Арина говорит, что вы друзья, потому что любит своего мужа. Ты тоже так говоришь, но я видела, Феликс. Твои взгляды, жесты... Я знаю, что ты хранишь ее портрет в сейфе. Знаю, что ты очень закрытый. Ты не станешь мешать ей и создавать проблемы. Ты отошел в сторону, но чувства никуда не делись. А я... Я хотела забыть тебя. После нашей встречи в Палермо я очень старалась. У меня даже начало получаться. Родился Рафаэль, моя жизнь потихоньку налаживалась. Но затем его болезнь привела меня к тебе. Я честно собиралась только помочь нашему сыну. Ты таскал сюда эскортниц, я все это видела, и убеждала себя, что мне не должно быть никакого дела, но потом...
