выжжена до тла. Боль и ярость сплелись в один узел.
- Он вернётся! — сквозь зубы процедила я. — Вернётся хотя бы для того, чтобы я смогла ему лично сказать, что он просрал свою жизнь, свою семью и свою дочь! И сам отдал меня в руки Тагира.
- Всё-таки его дочь, Оль. — улыбнулся Влад. — А как же тогда Тагир?
- Он просто был рядом тогда, когда мне нужен был Виктор, но его не было, а был Тагир.
- Я не об этом, Оль. Я спрашиваю «до» или «после»?
Я вздрогнула и подняла глаза.
- Прости дурака. — только и сказал он, прижимая меня к себе.
Пружинка лопнула, и я заплакала, вцепившись в его свитер, заревела навзрыд по тому, что уже не исправить и не вернуть. Влад просто сидел рядом и гладил меня по волосам.
- Ты знаешь, как он?
- Выписался из госпиталя и переброшен в Судан. — сквозь слезы прошептала я, передавая информацию, которой со мной делился Артамонов.
Татарский со свистом выдохнул. Я почувствовала, как напряглись его руки.
- Когда вы уезжаете, Оль?
- Тагир приезжает в понедельник, поэтому мы останемся до утра воскресенья. Можно я буду…
- Конечно, Оль. Его комната — твоя комната. Оставайся там столько, сколько хочешь. За дверью висит его рубашка, я так и не постирал её. Не смог.
- Спасибо. — прошептала я.
Наверху послышался плач. Дашка проснулась и требовала внимания.
- Иди к ней, Оленька, я сам всё сделаю, и уберу и ужин приготовлю. Ты иди, занимайся дочкой. Скоро Тая придёт, отдохнет, да поможет тебе, ты хоть поспишь.
Я вздохнула, поцеловала его в щеку и пошла наверх, откуда несся требовательный плач.
- Такая же, как отец, — буркнула я. — Не успела проснуться, и весь мир должен начать крутиться вокруг её «хочу», а я в первую очередь!
- Это у нас, Татарских, семейное, Оль! — крикнул вдогонку Влад.
- Оно и видно! — цыкнула я. — Яблоко от яблоньки недалеко укатилось!
* * *
С этого дня каждый раз, приезжая в деревню, я спала в его комнате, прижимая к лицу его рубашку, надевая её на голое тело, укутываясь в его запах, позволяя приходить ко мне ночью, а после рыдая до утра в подушку. Понимая, что он нужен мне, как воздух, как вода, как сама жизнь.
Тагир не любил приезжать в Рыбушкино. Он привозил меня сюда тогда, когда был вынужден уезжать в командировки. Чаще всего они с Владом выкуривали по сигарете, выпивали по чашечке кофе, и муж уезжал, целуя меня с Дашкой на прощанье. Но я прекрасно понимала, что всё это длится ровно до того момента, как Вик не вернётся домой. Артамонов мне сказал, что контракт у него до марта двадцать третьего года. И я мысленно считала эти дни, дни до его возвращения, делая зарубки в своей голове, как Робинзон Крузо на необитаемом острове.
В моём теле жили две Ольги. Одна — жена Вика, которая любила его, как одержимая, которая сворачивалась калачиком в его кровати, уткнувшись носом в рубашку, хранившую его запах, которая страстно ждала ночей в надежде, что он придёт хотя бы во сне. А вторая появлялась сразу же, стоило только черному «Гелендвагену» Тагира появиться из-за поворота в конце улицы. Это была собранная, немного дерганная женщина, которая делала всё, лишь бы её муж был ею доволен. Лишь бы в его голове даже не появилась тень сомнения, что она любит другого. Что ему принадлежит только её тело, но не душа. Мадина была права, это была благодарность, а не любовь.
