В трубке повисла тишина. Дина Васильевна всегда знала, когда нужно помолчать и сейчас молчанием убивала. Глеб и так на грани, а еще густое щемящее чувство потери обрушилось на него сверху, сбивая с ног. Мужчина присел на кухонный стул. Вращал глазами, не зная на чем остановиться. Обновленная кухня перестала быть уютной и красивой. Без Сони обстановка вокруг — просто декорации.
— Глеб, она сбежала. От тебя, от меня… От ситуации. Не думала, что когда-то это скажу… Глеб — ты мудак. А, моя дочь в данном случае права, что перешагнула и пошла дальше. Моя девочка сильная, она справиться. Однажды, позвонит мне и отцу, соскучится.
— Мне не позвонит никогда, — понял Паровозов.
Дина Васильевна вздохнула в трубку, и этот звук прошелся по Глебу как ледяной душ. Он заслужил это. Каждое слово, каждый упрек. Ненавидел себя за то, что превратил их жизнь в этот хаос, в эту безысходность. Глеб закрыл глаза, и слезы потекли по его щекам. Он чувствовал себя сломленным, раздавленным в блин. Дышать тяжело, в грудь словно кол осиновый вкрутили по часовой стрелке, по резьбе… Но, если тянуть назад, то с мясом.
Доверия Софьи ему не вернуть… Больше и возвращать нечего. Жена твердо намерена развестись и жить без него. В госууслугах уже пришло уведомление.
«Что же… Я отпущу тебя, милая. Неволить не стану. Хочу, чтобы ты была счастлива, пусть и без меня» — он нажал подтверждение.
Глава 20
Вот уже три года Соня спешит домой по одному и тому же адресу. Ее там ждут два самых родных и любимых человека на свете — Миша и Гриша. Сыновья растут спокойными и послушными, будто понимают, как нелегко матери растить их одной. В графе «отец» стоит прочерк, как напоминание, что Софья вычеркнула все старое и лишнее из памяти. Да, поступила эгоистично, намеренно скрыла детей. Даже мать не знала, что стала бабушкой вдвойне, пока малышам не исполнился год с небольшим.
— Растреплешь Паровозову и к внукам доступ перекрою. Ты вообще за кого? За дочь родную или бывшего зятя — предателя? — она видела по глазам, как потрясена Дина Васильевна и отец. Как трясется ее подбородок и руки цепляются за куртку мужа, чтобы не упасть.
Родители ее так долго не видели, что пришлось нанимать детектива, чтобы узнать, где их беглянка обитает. Нашли… И что же видят? Два хорошеньких светленьких, почти идентичных мальчика. Только у одного глаза серые, отцовские, а Грише достались карие, как у Сони.
Они стояли в прихожей, как чужие, не в силах отвести взгляда от двух мальцов, улыбающихся им первыми молочными зубами.
— Соня, как же так? Мы с отцом не заслужили видеть внуков? — едва слышно прошелестела мать, будто доступ воздуха ей перекрыли.
— Я сама решаю, что лучше для моих детей, — Соня переплела руки на груди, ставшей больше после родов. — Ты показала мне хороший пример, мама, считая, как лучше для меня без меня.
— Но, мы с отцом всегда желали тебе только добра, — проговорила Дина Васильевна чуть не плача.
— Дина, успокойся. Не пугай малышей. Они видишь, уши навострили, что пришла чужая тетка поныть и спрятались за мать, — одернул жену Ринат, поправляя пальцем запотевшие от волнения очки на носу. — Дочь имеет право диктовать свои условия. Я согласен на твои условия, дочка. Можно мне их… Можно мне к ним?
Не дожидаясь решения Дины, отец присел и быстро скинул обувь. По указательному пальцу, нашел направление в ванную, чтобы с дороги руки помыть.
— Ай, кто такие славные мальчики? Деда пришел с вами поиграть, — стал подманивать малышню, робко поглядывающую на незнакомца.
— Миша, Гриша, это ваш дедушка… И бабушка, — сердце Сони смягчилось, увидев, как мать утирает слезы платочком. — Пойдемте, покажем вашу комнату и игрушки.
Маленькие ножки потопали показывать свои личные владения в большой, и светлой детской. Две кроватки рядом. Игровая мягкая интерактивная зона. Два зубастика еще не могли толком говорить, кроме слова «мама», но наперебой ыкали, показывая свои игрушки.
— Ты справляешься одна? — голос матери опять сел, пока она пыталась протолкнуть в горло глоток чая.
Соня вздохнула. Она прекрасно знала, на что шла. Работала удаленно, имея возможность и с детьми сидеть и деньги зарабатывать. Декретных хватило на первый взнос для нового жилья. Квартира у них в пригороде, но расстояние в данном случае неважно. Здесь хороший, развитый жилой комплекс, неподалеку школа и детский сад. Есть где погулять в сквере с коляской.
— Приходит помощница — моя соседка, у которой своя дочка нашего возраста. Я ей плачу, а они играют все вместе. Она тоже мать-одиночка.
Дина Васильевна кивнула, не находя слов. Если бы все сложилось иначе, то бабушка с удовольствием помогала с внуками. Это ведь такое чудо, что дочь смогла забеременеть и выносить двоих детей после того случая. Ее мысли постоянно возвращались к бывшему зятю… Рассказывать о том, что Глеб себя уже сто раз наказал — не стоит. Паровозов один как перст. Только работа на уме. Стал замкнут, нелюдим. О том, что у него родились два замечательных сына, не догадывается.
Вертихвостка — Агата куда-то пропала с радаров. Говорят, уехала за границу с пожилым хахалем арабской наружности.
Глава 21
Сегодня было по-особенному тоскливо. Дата их с Соней свадьбы, но отмечать нечего. Мысли, не имеющие плоти и крови, возвращались в тот день, когда он назвал ее своей женой. Снова и снова, как собака на сене прокручивались воспоминания их жизни. Сонькин запах запал в ноздри. Хотелось взвыть или что-то разбить.
Третья чашка зеленого чая. На часах перевалило половина второго ночи, и каждая серая клеточка проявляла мозговую активность, не давая заснуть. Паровозов хватался за телефон, заходил в галерею. Листая фото с бывшей женой, начинал яриться. Отключал и кидал в сторону на постель… И со стоном тянулся снова, как зависимый. Глеба не отпускало. Три года прошло, как она уехала, бросив все в родном городе и растворилась где-то там в питерской серости дождей.
Утром от недосыпа трещала голова, и сухость во рту вязала язык. Чашка кофе натощак. Наскоро выкуренная сигарета в форточку автомобиля. Снова воспоминания, но уже другие… Глеб мелко отомстил Агате, позвонив Артемке и рассказав, как эта дырка… от презерватива смогла его затащить в отель.
Бывший друг хмыкал и посочувствовал. Назвал его идиотом. Зачем-то спросил, где сейчас Софья. Паровозов ответил честно: «Не знаю, я не слежу за ней. Отпустил».
Теперь они созваниваются, чувствуя друг в друге потребность. Сегодня не исключение… Тема та же — Соня.
— Ты себя слышишь? Зачем отпустил? — резко высказался Артем. — Я бы на твоем месте…
— Темка, ты не на моем месте, — прервал его Глеб. — Не знаю, зачем вообще тебе это рассказываю.
— Потому, что только я могу тебя понять. Сам в полной жопе из-за Агаты. До сих пор за долги расплачиваюсь. Но, знаешь… Без нее дышится легче, будто походный рюкзак скинул, протащив хренальон километров по тундре. Плечи еще болят и суставы не на месте, зато как-то можно голову поднять и взглянуть на себя со стороны.
— И что ты там со стороны понял, философ? — Глеб снова затянулся, злобно оскалив зубы. Учить его Герасимов вздумал… Как же.
— Машины времени мне не тормознуть пит-стопом, но на поезд до Питера я еще успею, — и голос такой загадочный, будто что-то придурок задумал.
— В смысле? Ты куда, Герасим, собрался? К моей Соне? — Глеб чуть сигарету не сожрал от гнева. Горящую!
— Ну, а что? Попытаю счастья. Меня здесь ничего не держит. Я свободен и открыт для отношений.
— Только сунься к моей жене, и я тебя…
— Что, Глеб, ты меня? Ты — слабак! Упустил женщину, не боролся за нее. Я тоже, не гений ума… Но, понимаю, что хочу… Хочу быть счастливым. Сонька меня когда-то любила. Да! Напомню ей, о наших чувствах.
— Артем, она о тебе и думать забыла! — выорал Глеб, разбрызгивая слюну.
Паровозов чувствовал, как плотину «зрелости» прорвало. Они ведут себя как мальчишки, забивающиеся «на спор» и кто кого обойти успеет. Комплексы и обиды смешались воедино… Почему-то не получалось находчиво поставить Герасимова на место. Хотелось его найти и рожу расквасить до кровавых соплей. Тряхнуть скотину за шиворот… Он даже выскочил из машины в дождь и сжал кулаки в побуждении… Задергался, как пес бегающий кругами, в попытке поймать свой хвост. Расхохотался истерично, запрокинув голову. И впервые за три почувствовал себя живым. Капли били по лицу, затекая в рот, а он смеялся… Кашлял и смеялся, пока легкие не заболели.
