просто держал в руке, наблюдая, как тают кубики, разбавляя янтарную жидкость. Мысли унеслись далеко. Слишком далеко, чтобы музыка или огни могли до них достучаться.
— Думал, ты с ними, — раздался голос сбоку.
Кейн не обернулся. Рид опустился на диван напротив, поставил на стол свой стакан. Достал из кармана зажигалку, щёлкнул раз, другой — нервный жест, который он позволял себе только в узком кругу. Взглянул на Кейна, прищурился.
— Что с тобой?
— Ничего.
— Врёшь. — Рид откинулся на спинку. — Ты уже неделю ходишь как в жопу ужаленный. Не с нами, не на делах. Думаешь, я не замечаю?
Кейн усмехнулся в стакан, усмешка вышла кривая.
— Заметил.
— Ну?
Кейн помолчал. Смотрел на янтарную жидкость, на тающие кубики. Потом поднял глаза.
— Всё идёт по плану. С Кети.
Рид сразу понял, о ком речь. Брови дёрнулись, но лицо осталось невозмутимым.
— С дочкой священника, — сказал он ровно. — Та, с выставки.
— Да.
— Кейн, оставь её. Серьёзно. На хер тебе это надо?
— Поздно.
Рид поставил стакан, подался вперёд. Зажигалка осталась в пальцах — он вертел её, щёлкая крышкой.
— Что значит «поздно»?
— Я поставил ей условие. — Кейн говорил спокойно, даже лениво, но в голосе прорезалась та самая нотка, которую Рид узнавал слишком хорошо. — Она сама лишит себя девственности. Поймёт, готова ли быть моей.
Рид смотрел на него долгим взглядом. Зажигалка замерла.
— Ты ебанулся? Мы же договаривались. Помнишь? После всего того дерьма. Никаких девственниц, никаких поцелуев, никакой привязанности. Только трах и забыл.
— Помню.
— И ты сейчас серьёзно предлагаешь ей это? Вибратор, Кейн? Серьёзно? Она девственница, верующая, она даже не знает, что это такое. А ты даёшь ей игрушку и говоришь: «Давай, сама себя трахни, а потом приползи ко мне». Это не условие. Это какой-то пиздец.
Кейн молчал. Смотрел на лёд, который почти растаял, превратив виски в тёплую, мутноватую воду. Рид ждал, щёлкая зажигалкой. Потом подался вперёд, понижая голос.
— Почему не ты? Ты же мог взять её сам. Зачем эта херня?
Кейн поднял на него глаза. В них горел тот самый огонь — тёмный, жадный, который Рид уже видел однажды. Слишком хорошо видел.
— Если я возьму её сам, она будет делать это для меня. Чтобы угодить. Чтобы не потерять. Чтобы быть хорошей девочкой. А потом проснётся и поймёт, что не знает, хотела ли она этого на самом деле.
— И что?
— А если она сделает это сама — это будет только её решение. Она переступит через свою веру, через запреты, через всё, что ей вбили в голову. И сделает это ради того, чтобы быть со мной. — Кейн говорил, и в голосе звучала такая убеждённость, что Рид на секунду засомневался. — Это не насилие, Рид. Это свобода.
— Свобода, — повторил Рид. Зажигалка звякнула о стол. — Ты серьёзно? Ты манипулируешь ей с первого дня. Ты влез в её жизнь, ты окружил её, ты заставил её захотеть тебя. А теперь говоришь о свободе выбора?
— Я ничего не заставлял.
— Ты её загипнотизировал, блядь. Она смотрит на тебя как на икону. Ты это видишь или нет?
— Вижу. — Кейн откинулся на спинку, провёл рукой по лицу. — Но она полная противоположность той женщины. Понимаешь? Та была опытной, брала, привязывала меня к себе. А эта — чистая, верующая. Она не ищет власти. Она ищет... себя.
Рид замолчал. Взгляд стал тяжёлым, изучающим. Он смотрел на Кейна, а в голове прокручивалось другое — тот звонок посреди ночи, голос, который шептал: «Убейте их, убейте, я не могу, она не вернётся». Он помнил, каким Кейн вернулся тогда — опустошённым, злым, готовым уничтожить всё вокруг. И как они с Ноксом и Хантером вытаскивали его из той ямы, месяц за месяцем.
— Ты боишься, — сказал Рид тихо. Это не было вопросом.
Кейн не ответил. Отвёл взгляд, сделал наконец глоток — виски успел нагреться и потерял вкус. Пальцы сжали стакан сильнее, костяшки побелели. Рид заметил, но не стал давить. Просто ждал.
— Я не хочу быть для неё таким, как та для меня, — сказал Кейн наконец. — Не хочу, чтобы она смотрела на меня и не видела себя.
Рид кивнул. Медленно, обдумывая.
— Ладно. Допустим, я понял про вибратор. — Он щёлкнул зажигалкой, убрал в карман. — Но ты рисовать начал, Кейн. Это-то зачем?
Кейн усмехнулся, усмешка вышла безрадостной.
— Она идеальна. Её тело, её линии, её свет... я просто хочу запечатлеть это. Пока она ещё не знает, кто я. Пока она ещё... чистая.
Рид покачал головой.
— Ты вляпался.
— Знаю.
— И что теперь?
Кейн смотрел на танцпол. Люди там казались ему далёкими, чужими — мельтешащие тени под мигающими огнями. Он думал о её комнате, об иконе в углу, о том, как она закрыла окно. Представлял, как она откроет ящик стола, как её пальцы коснутся бархата. Одна. В своей комнате. Перед ликом Девы Марии.
— Теперь жду. Если она сделает это сама — значит, я ей нужен. Не потому что я заставил, не потому что боится, не потому что должна. А потому что хочет. Сама.
— А если нет?
Кейн помолчал. Поставил стакан на стол, посмотрел на остатки льда, плавающие в мутной воде.
— Значит, я ошибся. И ей лучше без меня.
Рид смотрел на друга долгим взглядом. В голове крутилось одно: он боится. Боится не за неё — за себя. Боится повторить. Боится стать тем, кем была та женщина. И поэтому даёт этой девочке то, чего ему самому никто не дал. Право выбрать.
— Не делай из неё то, что из тебя сделали, — сказал Рид тихо.
Кейн поднял на него глаза. В них было что-то, чего Рид не видел очень давно. Не уверенность, не одержимость. Скорее надежда.
— Не сделаю.
Рид поднялся. Замер на секунду, глядя на друга сверху вниз. Потом развернулся и вышел, оставляя Кейна одного.
Кейн остался в полумраке вип-зоны. Смотрел на пустой стакан, на тающий лёд. Потом перевёл взгляд на танцпол, где кружились огни, мелькали фигуры, шла своя, чужая жизнь. Он думал о её руке, которая отдёрнулась от коробки в последний момент. О том, как она стояла у окна, глядя в темноту.
Она ещё не готова.
