— уточняет Питер. — Там я ни с кем не был знаком, а в моем родном районе знал едва ли не каждую собаку. Да, в том районе процветала преступность, алкоголизм, наркомания, грабежи и насилие. Но если кому-то одному все спускали с рук, то меня не щадили. Меня вон чуть не сожрали, когда я со злости попытался изнасиловать и ту самую Кристину. И моя попытка убежать от них закончилась тем, что один из тех отморозков столкнул меня с высокого обрыва. Они думали, что я погиб, а меня унесло течением реки, которая была под обрывом, и ушли довольные. Я же каким-то чудом умудрился не разбиться и вскарабкаться наверх. Я не раз падал. Никто не пришел помочь. А я мог сдаться и сдохнуть, чтобы все это прекратилось. Но я хотел выжить просто со злости. Хотел отомстить всем этим сукам за свою боль. Мечтал в один прекрасный день подойти к ним, достать пушку и выстрелить каждому в башку. Это желание и помогло мне изо всех сил карабкаться наверх.
— Думаю, если бы мы не знали, что с тобой сделали все те жестокие люди, вряд ли бы ты услышал от нас слова поддержки, — предполагает Ракель. — А так причины всего этого нам вполне ясны.
— Я не хотел вредить всем подряд. Любому, кто встанет у меня на пути. Только тем, кто обижал слабых. Тем, кто вел себя вызывающе и пытался кого-то изнасиловать или как-то обидеть. Любому, кто так или иначе напоминал мне моих обидчиков.
— Надеюсь, на насилии ты все-таки остановился и не пошел на массовые убийства, как Маркус, — выражает надежду Даниэль.
— Нет, убивать я никого не собирался. Хотя всегда носил с собой ножик, который иногда пытался угрожать и припугнуть кого-то. А когда меня провоцировали на убийство, у меня начинали дрожать руки. Я умирал как хотел кого-то зарезать или пристрелить. Но мне не хватало смелости. Хотя мне самому угрожали убийством неоднократно. И взрослые, и сверстники.
— Кстати, а что произошло с тем мужиком, который так над тобой надругался? — спрашивает Терренс. — Он еще жив? Или уже откинул копыта?
— Когда я только уехал из того района, он еще был жив. Вполне себе здоровенький и бодренький. Как будто ни одна хворь его не брала.
— Как говорится, дерьмо не тонет.
— Хотя некоторое время назад я ездил в тот район и поговорил там с одной женщиной, которая рассказала мне, что Гаррет несколько лет назад умер при ужасных обстоятельствах. Насколько мне известно, его переехал поезд, когда он переходил через рельсы и был под какой-то херней: то алкоголь, то ли наркотики, то ли все вместе. Он получил кучу несовместимых с жизнью травм. Пострадал половой орган, который просто разорвало на куски. Да и позвоночник был сломан. Даже если бы Гаррет как-то и выжил, то это был бы уже нежилец.
— Да ладно?! — широко распахивает глаза Эдвард.
— Это были слова его сына, который занимался похоронами этого человека и получил на руки заключение о причине смерти, где все подробно написали.
— Так этому мудаку и надо! — хмуро бросает Даниэль. — Лучшего наказания для этого сраного педофила и не придумаешь! И сдох, и яйца разорвало на хер!
— Когда я разговаривал со своей соседкой, то еще не помнил про Гаррета. Но теперь, зная о нем и его смерти, мне так или иначе стало легче.
— Эй, а когда ты ездил в свои родные места? — переспрашивает Хелен. — И зачем?
— Да вот перед встречей с парнями в кафе! Это было совершенно спонтанное решение. Просто сел в тачку и поехал туда. Прогулялся там, увидел, насколько все запущено… Увидел несколько алкашей и наркоманов… Среди них были некоторые мои сверстники, которые меня, однако, не узнали. Но которые плотно подсели на иглу и бухло. И нашел свой дом, который совсем зарос грязью и паутиной. В мое отсутствие мать успела ненадолго вернуться туда и стырить парочку вещей. Которые она наверняка продала ради бутылки спиртного. А потом она снова пропала. Как мне сказала та самая женщина, которая меня сначала не узнала, и думала, что я воришка.
— А что хоть за женщина?
— Да соседка моя! Бриттани Лайонс. Жила через несколько домов от меня. Я был уверен, что она уже умерла, ибо ей уже и так было очень много лет. А она до сих пор жива и ей уже девяносто пять. Женщина хорошая, иногда я прибегал к ней на ночевку, когда у моей матери была белая горячка. И приходил к ней, когда болел. Хотел просто попросить какое-нибудь лекарство, ибо сам не мог позволить себе купить его, но это заканчивалось тем, что она выхаживала меня до полного выздоровления. Она, конечно, могла предпринять скромные попытки меня защитить, но ее никто не слушал. А Бриттани и не хотела ни с кем ругаться. Решила, что лучше будет помалкивать и заниматься своими делами. Да и у нее есть дочь, которая несколько раз пыталась забрать свою мать в город, где она так и не смогла освоиться. Так что ее еще и периодически не бывало в том районе.
— Может, она рассказала что-то интересное? — спрашивает Анна.
— Да нет… Сказала, что все потихоньку помирают. Там и правда осталось не так уж много людей. Дома загнивают и пустеют, а на сам район власти явно уже давно забили. Он словно клеймо, про которое все стараются не вспоминать. А кто хотел – уже давно смотался из того места и начал жизнь с чистого листа.
— И все?
— Все. Я немного рассказывал ей про свою жизнь. Как устроился после того, как уехал оттуда. Обсудил ситуацию с Маркусом, узнал, что ее дочь была подругой Джулии… У которой хранился дневник этой женщины. Который я забрал с собой и однажды решил почитать.
— Дневник твоей матери? — округляет глаза Наталия.
— Там она в подробностях рассказывает о своей жизни вплоть до самой смерти. Джулия писала не только о детстве, но и о своей жизни с Маркусом. Который в какой-то период стал очень ревнивым и устраивал ей серьезные истерики из-за веры, что она ему изменяет. Она даже порывалась уйти от него, но потом у них все наладилось. А потом Джулия узнала, что ждет ребенка, которого она очень хотела. Уже знала, что назовет его
