лестницы по бокам входа сходятся наверху у второго входа. Теперь дом заколочен, крыша провисла, крыльца разрушены.
Я паркую машину сбоку, где стены разрисованы граффити, похожими на библейские стихи. Также я читала, что дом считался проклятым ещё до того, что случилось, из-за резни в конце XIX века, когда белое военизированное формирование напало на афроамериканских рабочих плантации. Сотни были убиты, некоторые скрывались на территории, но были найдены и убиты.
Меня охватывает тошнота, когда я выхожу и подхожу к двери, на которой написано: «Оставь надежду всяк сюда входящий».34
Дверь скрипит, когда я толкаю её, и в тот момент, когда заглядываю внутрь, в голове вспыхивает воспоминание, и разрушенный интерьер вдруг превращается в яркие образы прошлого.
— Бабуля Дэй отвезёт вас троих и потом заберёт, верно? — мой отец сидит за столом, поправляя очки, съехавшие на нос, склонившись над стопками бумаг. — И вы останетесь у них на ночь?
— Да. — стоя перед его столом, я мну край своей футболки, ожидая, когда он даст мне деньги.
— Какой фильм вы собираетесь смотреть? — он ни разу не поднимает на меня взгляд, задавая вопросы и что-то записывая на бумагах перед собой.
— Просто… детский фильм. С рейтингом PG.
В животе закручивается чувство вины, когда ложь срывается с моих губ. На самом деле старшая сестра Бри идёт с нами, чтобы купить билеты на хоррор с рейтингом R, на который моя лучшая подруга каким-то образом меня уговорила. Про фильм, где семью терроризирует группа в масках, охотясь на них во время отдыха в их загородном доме.
К счастью, он всё ещё не смотрит на меня, потому что я не могу лгать ему в лицо. Вместо этого он тянется в задний карман, достаёт кошелёк и протягивает двадцати долларовую купюру. Когда я тянусь её взять, он резко отдёргивает руку, и его глаза наконец встречаются с моими.
— У тебя есть перцовый баллончик?
Я киваю, вытаскиваю маленький флакон из кармана и показываю ему. Отец настаивает, чтобы я носила его всегда, даже если я считаю это глупостью. Мне не нравится, как он выпирает из кармана.
— Хорошо. Ни с кем не разговаривать, слышишь? Ни с кем. Никто не должен знать, кто ты и где ты живёшь. Понятно?
— Обещаю.
Строгий взгляд в его глазах немного смягчается.
— Я хочу дать тебе свободу обычного детства, Сели, но ты должна быть осторожной.
— Я знаю.
Он делает резкое движение рукой и отдаёт деньги, и внутри меня вспыхивает радость, как фейерверк. Мне позволяли ходить в кино одной с Бри всего пару раз, и каждый раз это требовало долгих уговоров от Бабули, чтобы он передумал, но сегодня? У меня чувство, что это будет лучший вечер.
Воспоминание ускользает, как и все остальные, и я снова смотрю на разруху вокруг.
Грязь, мусор и обломки дерева разбросаны по полу, гравий хрустит под моими ботинками. Со стен сорваны картины, которые я помню, на их месте — граффити. Ещё библейские строки чёрной краской. Поверх них красным написаны ругательства. Похоже на войну добра и зла внутри этого дома.
Но под всем этим чувствуется что-то ещё. Как пульс, слабый, но живой. Ослабевшее сердце, едва качающее жизнь.
Я опускаюсь на колени и касаюсь пола рукой, закрывая глаза. Сосредотачиваюсь. Не знаю на чём, просто ощущаю слабую вибрацию, будто электричество. Жуткое ощущение, будто что-то было похоронено заживо.
В моём случае — воспоминания.
Бессознательно крутя ключ на цепочке, я встаю и иду через главный холл, проходя гостиную справа и библиотеку слева. Ни одна не похожа на ту, что я помню. Я не поднимаюсь по большой лестнице впереди. Пока нет.
Несмотря на жару снаружи, внутри дома стоит странный холод, пробегающий по коже на шее. Будто что-то ползёт по коже.
За лестницей находится комната, которую я помню как семейную, с огромным камином у стены. Как и весь дом, она завалена мусором, мебель сломана и еле держится.
Я иду дальше — кухня, непригодная ванная, кладовая и несколько комнат, которые я почти не помню. Возможно, гостевые. Хотя гостей у нас было немного: Бри, Марсель и бабуля.
Я поднимаюсь на второй этаж и осматриваю комнаты, но без мебели они ничего мне не говорят. Ни воспоминаний. Ни чувств. Просто пустые комнаты.
И никакой красной двери — значит, это был сон. Хотя слишком уж реальный.
В конце коридора я заглядываю в комнату с грязно-белыми стенами и полками. Здесь есть слабое ощущение знакомости. Я смотрю на мебель, но не понимаю, кому она принадлежала — мальчику или девочке. Несколько книг валяются на полу, их корешки сломаны. Я поднимаю одну — полное собрание сказок братьев Гримм. Я точно помню эту книгу. Именно она заставила меня полюбить чтение.
Я кладу её обратно и продолжаю осмотр.
И только когда я подхожу к входу в тёмный коридор, по шее пробегает холод. Я включаю фонарик — впереди пустой коридор без дверей. Просто длинное пространство, заканчивающееся стеной с красно-золотыми узорами и граффити.
Я в замешательстве провожу лучом по стене, пытаясь вспомнить этот коридор. Ребёнком я бы точно пряталась здесь, но ничего не вспоминаю. Возможно, тогда это не казалось странным.
Я не задерживаюсь и продолжаю осмотр дома.
Жизнь здесь ещё есть, но едва ощутимая.
ГЛАВА 9
Тьерри
— Добрый день, мистер Би. — медсестра оборачивается ровно настолько, чтобы одарить меня широкой улыбкой, когда я вхожу в палату, затем возвращается к измерению давления моей сестры.
В инвалидном кресле у окна Фрэнни смотрит в пустоту с безучастным выражением лица, её длинные светлые волосы заплетены в аккуратную косу. К груди прижат старый, потрёпанный плюшевый медвенок.
— Как она сегодня? — спрашиваю я, занимая одно из двух пустых кресел у стены напротив неё.
— Лучше, чем вчера. Около середины дня снова был кошмар. В итоге пришлось дать ей препараты.
Почти не двигаясь и практически не говоря — лишь иногда повторяя отдельные слова и что-то бормоча — она уже пять лет остаётся в состоянии, близком к кататонии. Иногда она словно видит сны с открытыми глазами — странное зрелище, особенно когда она кричит так, будто ей причиняют боль.
— Вам кажется, что они случаются чаще в последнее время?
К сожалению, двухчасовая дорога до этого места ставит меня в невыгодное положение — я не могу следить за её состоянием ежедневно, но это лучше, чем если
