— услышал я голос брата за спиной.
Я вздрогнул, будто меня кто-то ущипнул, и быстро опустил взгляд на посуду и воду. Начал мыть тарелки, игнорируя его вопрос, но краем глаза заметил, как он замер, глядя в то же место, что и я секунду назад.
— Она сильно изменилась, да? — спросил он тогда странным тоном. — Я всегда знал, что она вырастет красивой, но...
Его слова меня раздражали. Не спрашивайте почему, но они раздражали.
— Красивая обертка и ничего больше, — сказал я, слишком резко теряя тарелку губкой.
Мой брат прислонился спиной к кухонной стойке и уставился на меня.
— Ты не можешь продолжать винить ее за то, что случилось, Тьяго, — сказал он очень серьезно. — Она не виновата в том, что...
— А, нет? — перебил я его, резко перекрывая воду. Все теплые чувства к Кам мгновенно испарились. — А чья же тогда вина?
— Ты прекрасно знаешь, чья вина...
— Если бы Камила тогда держала язык за зубами, наша мать никогда бы...
— Ты не можешь винить маленькую девочку за такое, Тьяго, не можешь.
Я посмотрел на него с яростью.
— Она поклялась, что не скажет ни слова, — сказал я, вспоминая, как она смотрела мне в глаза и обещала молчать, несмотря ни на что. — Я умолял ее сохранить тайну, и последствия ее предательства привели к...
— Пора бы тебе уже с этим смириться, черт побери, — холодно перебил меня Тейлор. — Ты все еще ищешь виноватых, смотришь вокруг... Но это наш отец все испортил, Тьяго! Не наша мать, не Ками, не ее отец и не мы, даже если ты тоже нас винить пытаешься...
— Я никогда...
— Ты думаешь, я не слышал тебя по ночам? — Его слова застали меня врасплох. — Думаешь, я не слышал, как ты плакал, произнося ее имя? Как ты кричал во сне, желая, чтобы это был ты... или я... вместо нее?
— Я никогда такого не говорил... Ты мой брат, я тебя люблю. Никогда бы...
— Я знаю, что ты меня любишь... но не так сильно, как ее.
— Ты несешь чушь.
— Я говорю то, что думаю. То, что верю. То, что знаю.
— Ты ошибаешься! — закричал я, желая поскорее закончить этот разговор. — Мы больше не будем говорить об этом. Виновница того, что случилось, стоит прямо там, перед нашими глазами, и ни ты, никто-либо еще не заставите меня изменить мнение.
Я не стал ждать его ответа. Выскочил из кухни, громко хлопнув дверью, и заперся в своей комнате.
Но легче от этого не стало. Я выглянул в окно и увидел, что она смотрела в сторону нашего дома. Наши взгляды встретились на короткий миг, прежде чем Кам резко задернула занавеску и скрылась за ней.
Услышала ли она наши крики?
Тем лучше.
Пусть, наконец, поймет, как все на самом деле.
9
КАМИ
«Виновница всего, что произошло, стоит прямо там, перед нами, и ни ты, никто-либо еще не заставите меня изменить свое мнение.»
Эти слова беспрепятственно долетели до моей комнаты через открытое окно. Наши дома стояли достаточно близко, так что в летнюю жару при открытых окнах их было слышно без проблем. Моя мама всегда настаивала на том, чтобы мы закрывали окна, если вдруг начинали ссориться — будь, то я с ней, она с отцом или Кэм со мной. Никто не должен был знать, что за стенами дома Хэмилтонов всё далеко не так идеально, как казалось окружающим. Любая утечка могла бы стать поводом для пересудов в городке на несколько недель вперед. Именно поэтому я с детства училась не повышать голос, даже если была в ярости. Навык, скажу я вам, совсем не простой.
Услышать от Тьяго, что он на самом деле винит меня в том, что произошло шесть лет назад, в их страданиях, — было словно удар в сердце. Я всегда чувствовала вину. Всегда знала, что если бы тогда я промолчала, ничего бы не случилось. И жить с этим грузом вины мне было невероятно тяжело.
Долгие годы я не могла нормально спать. Отец хотел отправить меня к психологу, но мама настояла на том, что я просто пытаюсь привлечь к себе внимание. Привлечь внимание? Я с самого детства старалась быть в тени. Ненавидела быть в центре событий. Но мама всегда хотела показывать меня всем и каждому, как красивую куклу, которой можно похвастаться. Единственные, кто помог мне хоть немного узнать себя настоящую, были братья Ди Бьянко. С ними я могла быть смелой, любопытной, могла проверять границы дозволенного...
От той Камилы почти ничего не осталось.
Я легла на кровать и достала блокнот для рисования, который всегда держала под подушкой. Он был полон самых разных рисунков. Я обожала рисовать — это было единственное, что сохранилось от той девочки, которой я когда-то была, и я защищала это всеми силами. Родители не были против. Мама даже любила хвастаться моими работами перед знакомыми, что всегда приводило меня в ужас. Я почти никому не разрешала смотреть, что рисовала. Для меня это было как дневник... Все мои мысли, чувства, которые я не позволяла никому видеть, оставались на бумаге благодаря карандашам H2 и 2B.
Я с раздражением посмотрела на портрет, который пыталась закончить всю неделю. Тьяго смотрел на меня с листа, но это был не он. Мне удалось передать жесткость его подбородка, его орлиный нос, но глаза... Мне никак не удавалось уловить тот взгляд, ту яростную, пронизывающую до глубины души интенсивность, с которой он смотрел на меня. Еще несколько минут назад наши взгляды пересеклись через расстояние между домами, и боль от его слов все еще стучала у меня в груди вместе с бешено колотящимся сердцем.
Хотя бы с Тейлором всё вроде бы шло лучше. Но, несмотря на то что с утра он был со мной крайне любезен, я вела себя как полная дура.
Я закрыла блокнот для рисования и убрала его под подушку. Выключив свет, я пообещала себе, что на следующий день постараюсь наладить отношения с тем, кто когда-то был моим лучшим другом.
С Тьяго всё было окончательно потеряно, и, как бы печально это ни было, пора было это принять.
Я сосредоточусь на брате, который, кажется, ещё сохранял ко мне тёплые чувства.
— Дайте мне
