Видимо, весь день проводил у окна, глядя, как мир живет дальше без него.
– Так лучше. – Видимо, он уловил мои сомнения, раз поспешил объяснить: – Каждый раз, когда мама видит меня, то начинает безудержно рыдать. Отца вырвало, когда он впервые увидел мое лицо после несчастного случая. Только Оливер может на меня смотреть, но даже он делает это, потому что у него нет выбора.
Что он имел в виду? Почему у Олли нет выбора? В голове кружило множество вопросов, но с ними и облегчение.
Во мне вспыхнуло чувство вины. Я невольно понурила плечи, поняв, что Оливер, по всей видимости, хранил эту тайну ради своего брата. Не потому, что не любил меня и не доверял мне.
– Прости, что заладила об одном, но… что с тобой случилось, Себ?
Он сжал мои запястья и убрал руки от своего лица. Мне что-то подсказывало, что ему непросто отвергать первый за долгое время контакт с другим человеком.
– Сейчас не подходящее время. Не могу поверить, что показал тебе свое лицо. Господи. – Он отпрянул от меня и принялся расхаживать по комнате, в неверии качая головой. – Только не говори Оливеру.
– Почему?
Разве Оливера не осчастливит, что я сумела достучаться до Себа? Поговорить с ним? Бога ради, они же братья.
– Он растрогается оттого, что я показал тебе свое лицо, и запишет меня на Met Gala этого года.
– Я скажу ему, что у меня ушло несколько месяцев, чтобы заставить тебя это сделать, – пообещала я.
Себастиан покачал головой.
– А еще он не обрадуется тому, что мы разговариваем. Испугается, что я ему все испорчу. Теперь, когда он заполучил тебя, никогда не отпустит.
– Когда заполучил меня? – Я провела пальцем по пыльной кроватной раме. – О чем ты?
Как долго продлилось наше первое расставание?
– Черт. – Себ усмехнулся. – Я имел в виду, раз тебя выписали и ты оправилась от травмы.
– Ты имел в виду не это. – Я сердито посмотрела на него.
Он тоже пронзил меня взглядом.
– Я не твой парень, Брайар. Ты не сможешь силой меня разговорить.
Мозг снова пронзила мигрень. А с ней пришло воспоминание.
О том, как я стою возле ворот этого поместья и отчаянно их трясу. Шел проливной дождь. Я была юна. Рассержена. Голодна.
Одежда прилипла к телу, как пиявка. Я опустилась на колени, безудержно рыдая.
Голени перепачкались в грязи. Я дрожала от холода, умоляя Оливера открыть ворота.
Он не открыл.
Я знала, что он дома, но он не открыл.
Почему он был так жесток? Почему так ужасно со мной обошелся? Что я сделала?
Себ нахмурился, окинув меня оценивающим взглядом.
– Все нормально?
Я даже не заметила, как схватилась за голову, учащенно дыша. Это воспоминание, а не кошмар. Нечто реальное, что случилось в прошлом.
Запах мокрого металла ударил в нос, холод от промокшей одежды пробирал до нутра.
– Оливер когда-то выгнал меня из дома?
Себ не мог придать лицу никакое выражение, кроме хмурого, но, казалось, оно расслабилось от удивления.
– Ты о чем?
Я указала на дверь.
– У меня только что промелькнуло воспоминание о том, как я стою за этими воротами и умоляю его впустить меня.
Взгляд Себастиана стал мрачным.
– А эту историю рассказывать Оливеру.
– Но я…
– Границы, – перебил он. – Уважай их, иначе я тебя больше не пущу.
Мои глаза чуть не вылезли из орбит.
– Смело предполагать, что я захочу быть в твоем обществе.
– Учитывая, что Олли – мой главный интеллектуальный соперник, а он всегда готов отпустить шутку про какашки, по-моему, можно смело утверждать, что ты будешь часто ко мне заглядывать.
Я отчаянно желала узнать правду, но в то же время не хотела перетягивать одеяло на себя, когда Себастиан словно достиг собственного прорыва. Придется повременить со своим откровением.
– Так… – Я запрыгнула на комод, заставляя его – и саму себя – смотреть в лицо. Привыкать к этому. – Чем ты занимаешься здесь весь день?
– Тренируюсь. Готовлю. Занимаюсь греблей. – Он пожал плечами, глядя куда угодно, лишь бы не на меня. – Дистанционно прохожу любую образовательную программу, в какую меня примут. Сейчас получаю четвертое высшее образование.
– Ничего себе! Что изучаешь?
– Управление бизнесом в Кембридже и Северо-западном университете, психологию в университете Джонса Хопкинса, а сейчас информационную безопасность в Технологическом институте Джорджии.
– Ты всегда был очень умным.
– От ума никакого толка, если не знаешь, как его применить.
– И компанию тебе составляет только Оливер?
Себастиан почесал левую щеку, вернее то, что от нее осталось.
– В целом, да. Хотя порой мы не видимся целыми днями. Вопреки общему мнению, он правда работает. Причем усердно. А иногда у меня нет настроения общаться. Мы видимся раз или два в неделю.
Себастиан, по сути, отшельник. Когда-то он был самым популярным подростком всего Нового света. Встречался с настоящими принцессами. Был олимпийским чемпионом по гребле среди юниоров. Даже выступал на конференции TED.
– А что говорят люди о твоем исчезновении? – Я вспомнила бредовую историю про туристический поход, в которую, конечно, никто не поверил. – Наверняка ведь задают вопросы.
– Считают, что я перебрался в Индию. Медитировать после нервного срыва. – У него вырвался горький смешок. – Очень удачная ложь. Причем убедительная. Только подумай. Долгие годы находясь под давлением как профессиональный спортсмен и одаренный студент, я решил, что хочу бросить крысиные бега. Поэтому сбежал в райское место. На пляж Радханагар.
– Но ты самый амбициозный человек на свете.
– Об этом знает только моя семья. – Он пожал плечами. – Мне ведь не нужно работать или кому-то что-то доказывать. Время от времени кто-то говорит, что видел меня в каком-то отдаленном ашраме. Это добавляет очарования.
– А твои родители?
– Они знают, что я здесь. Правда, слишком боятся на меня смотреть.
– Не может такого быть, – возразила я. – Они души в тебе не чают.
– Иногда они приезжают, и мы разговариваем через дверь, – тихо признался он. – Я им не показываюсь. Их это только расстраивает.
– И твоего папу?
– Феликса в особенности. – Себ поморщился. – Старик в глубокой депрессии.
Теперь все стало ясно. Почему Оливер возглавил компанию. Почему втайне нес на своих плечах все семейство фон Бисмарк.
Себ подвигал челюстью из стороны в сторону.
– Папа так и не пришел в себя после несчастного случая, хоть и не присутствовал при нем. По-моему, для него стало последней каплей, что я искалечен. Запятнан. Непоправимо. – Он указал на свое лицо. – Нетрудно увидеть себя его глазами. Сломленный. Испорченный. Ни на что не годный.
– Не может быть, чтобы они так тебя воспринимали. – Меня пронзила вспышка гнева. – Они не могут…
Окончание предложения застряло в горле, как только женский голос позвал меня с балкона снаружи:
– Брайар? Ау!
