недорисованного сердца. И я всегда буду носить ее на себе… как стигму.
20. Борьба на равных
Я мечтала о тебе, как мечтают только о прекрасном: с открытым сердцем и неистовой болью.
Я не могла дышать. У меня раскалывалась голова. Нужно сделать вдох, но в горле застрял ком отвращения, боли и паники.
– Мирея…
Мамин голос давил мне на сердце так, как надавливают на ссадины, чтобы проверить, заживают ли они. Меня охватила дрожь, и в голове пронеслась все объясняющая мысль, от которой закружилась голова: «Телефон! Разрядившаяся батарея. Мой номер телефона, по которому можно позвонить, если что-то случится».
Я представила, как они пробовали много раз дозвониться до меня, оставить сообщения на автоответчике, пока я спала, блаженно спала, желая поскорее выздороветь. Я представила, как они отчаянно пытались сказать мне, что мама уходит, на этот раз по-настоящему. Нет, моя глупость – это не то, чего надо стыдиться, а то, из-за чего лучше умереть.
Я всегда была внимательна, следила за каждым ее движением, но в тот единственный момент, когда тело дало слабину, жизнь заставила меня за это заплатить.
А теперь… Теперь она здесь.
Меня поглотил страх, когда она переступила порог.
Все верно, мама знала, где я живу, я сама ей об этом рассказала. С колотящимся от боли сердцем я наблюдала, как она медленно заходит в гостиную, движения ее такие же беспорядочные, как у марионетки. Достаточно увидеть сжавшиеся до булавочной головки зрачки, чтобы мое сердце разорвалось на куски. У нее были глаза призрака.
От тошноты свело живот. Вероятно, ей потребовалось не очень много времени, чтобы узнать, что Кенсингтон – идеальное место, где можно найти любой вариант спасения от суровой и грязной реальности, которая ее окружала. Интересно, как долго она уже ходила по улицам в таком виде, каково было ее телу снова погрузиться в то шелковистое смертоносное ощущение, в котором она при любой возможности находила убежище.
– Мирея!
Я в отчаянии покачала головой. Прежде чем я успела это осознать, ее руки схватили меня, и из моей груди вырвался испуганный вскрик. Я отступила назад, и ее ногти впились в мои плечи, все еще слишком слабые, чтобы сильно сжимать их. Я попятилась, пытаясь отстраниться от нее, от ее вен, вздувшихся, ярких, от гнилого опьяняющего аромата, который переносил маму в далекое измерение.
– Нет, – прохрипела я, опустошенная.
К глазам подступили слезы, и, словно чудовище, меня поглотила беспомощность, которая буквально кричала о том, что я потерпела неудачу, я не смогла ее спасти, что я сделала недостаточно.
Я отшатнулась, когда мама схватила мои запястья, сгибая меня пополам, как проволоку.
Внезапно ее что-то оттащило в сторону.
У меня перехватило дыхание. Как сквозь туман, я увидела огромную фигуру Андраса, который встал между нами, его арктические глаза неистово сверкали, он схватил маму за руку, и из моего горла вырвался панический крик: «Стой! Остановись! Это моя мама!»
Андрас обернулся и застыл в удивлении, а мама выдернула руку из клешни Андраса. Это движение оказалось для нее слишком резким – по инерции она сделала несколько шагов назад, уперлась в спинку дивана и сползла на пол.
Ботинки заскрипели резиновыми подошвами по полу. Призрак затуманил ей глаза, но, наверное, уже прошло несколько часов, как мама приняла то, что раздобыла без труда. Она плохо соображала, но все же была ближе к реальности, чем в последний раз, когда я ее видела. Цвет лица по-прежнему серый, волосы такие же тусклые и длинные, она почти не прибавила в весе. На мгновение у меня возникло удручающее чувство, что не прошло и дня с тех пор, как я оставила ее в центре.
Я с болью смотрела, как она беспомощно сидит на полу моей квартиры.
Как бы мне хотелось однажды показать ей это маленькое королевство. Если бы она освободилась от ядовитых корней, проросших сквозь ее сердце, я открыла бы перед ней дверь и показала мир, который приготовила для нее. И, возможно, это стало бы началом чего-то хорошего.
Но пока у нас обеих ничего не получалось.
Где-то в уголках моей залатанной души пряталось желание ее ненавидеть. Какая-то крошечная часть меня, например та, в форме рыболовного крючка, которая никогда не заживет, может быть, и ненавидела ее. Но я все равно ее любила, вопреки всему любила ее такой любовью, которую ни одно чудовище, даже то, что жило внутри мамы, не могло уничтожить.
Правда в том, что, сколько бы горя она мне ни приносила, я всегда буду ее любить. Чувствуя присутствие Андраса за спиной, я медленно подошла к маме и опустилась рядом на колени. Я знала, что он не спускает с меня серьезных глаз, но для меня больше ничего не имело значения, кроме этой фигуры на полу. Я медленно села перед ней, и мы оказались лицом друг к другу, словно две половинки расколовшегося сердца. Мы опять вместе упали с высоты на самое дно, и, как всегда, именно здесь, в крайней точке отчаяния, мы снова встретились.
– Почему? – Ее слабый голос нарушил тишину. Когда я снова услышала его, по груди пробежала судорога, словно я коснулась чего-то, что навсегда останется детским. Мама не смотрела на меня, но в этих словах я уловила острую муку. – Почему ты меня там оставила?
– Ты разрывала меня на части, – прошептала я тихо, и это признание вновь обнажило незаживающие синяки, порезы и раны в душе. От слез и температуры я плохо видела маму, ее очертания размылись. – Ты убивала меня, мама…
Она подняла лицо, чтобы встретиться со мной взглядом. В ее покрасневших глазах отражалось неизмеримое страдание. То, как я отшатнулась, когда она попыталась прикоснуться ко мне, разбило ей сердце и в то же время помогло кое-что понять. Она испугалась, подумав, что я ее боюсь, но, видя сейчас все ту же избитую, отчаянную любовь в моих глазах, мама поняла, что меня пугал живший внутри нее демон.
Она медленно закрыла глаза и протянула руку. Дрожащими пальцами коснулась моего подбородка, словно я была чем-то драгоценным, по чему она очень скучала и что опасалась сломать неосторожным движением. Сердце забилось, когда я почувствовала прикосновение ее мягкой, маленькой ладони с сухой и тонкой, как бумага, кожей. Мы смотрели друг на друга, объединенные одной и той же бедой, и моя душа в этот миг отчаянно любила ее.
Мой несчастный заколдованный лебедь. Мое прекрасное неслучившееся чудо.
– Мне… – «…очень жаль», наверное, хотела сказать мама, но голос
