переедут катком под названием гнев Александрова.
С него станется реально вызвать санитаров, или какое-нибудь светило науки психиатрии, чтобы доказать, что я “невменько”.
Что я, не знаю, что ли, как это делается?
Увы, я в курсе.
Была у нас тут в коттеджном объединении печальная история. Только там жена изменила мужу, переспала со всей охраной в доме. Он узнал, никаких скандалов устраивать не стал. Ей что-то подмешали, у нее немного поехала крыша, а дальше — дело техники. Частная клиника, серьезные препараты, и вот уже яркая красавица Ксюша — овощ, пускающий слюни.
К счастью, ее смог спасти один из парней, охранник, с которым якобы она изменяла. Потом выяснилось, что измен не было, ее подставили. Но как филигранно было сработано!
Я боюсь, что и со мной будет так. Только с одной разницей. Нет у меня спасителей.
Думаю так и вспоминаю Рафаэля. Хитрый лис. Крутился рядом. Зачем? Помочь?
Или утопить? Поверить в желание протянуть руку помощи так просто! И так легко потом оказаться на кладбище несбывшихся надежд, полностью потерянной, сломанной. Но надо всё-таки решить, что с ним делать.
Думаю об этом, машинально помешивая кофе в чашке. Да, да, я всё еще сижу за столом.
Муж дал мне понять, что разговор окончен, и вернул дочь властным окриком. Она вернулась как ни в чем не бывало, и теперь они о чем-то разговаривают тихо, устроились у штатива с фото.
Поднимаю глаза и вижу — Стася снимает меня.
Зачем?
Зачем ей понадобилось фото или видео такого формата? Я в черном сижу за столом одна. Что это значит?
— Зачем ты это делаешь?
— На память фоткаю. Хочу запомнить тебя такой вот. Потерянной.
— Что?
— Странно, что ты так сильно скорбишь по умершему дяде Валериану. Не сказать, чтобы ты его особенно любила. Или мы с папой чего-то не знаем, а, пап?
Стася смеется, а я отмечаю, что смех у нее какой-то неестественный и не очень приятный. И вся она сейчас так сильно мне неприятна, я не могу поверить, что всего несколько часов назад я искренне любила эту девочку и думала о ней как о самом близком мне человеке.
Как она могла воткнуть мне нож в спину? Как? За что?
— Станислава, ты уже начинаешь заигрываться. Мы ни в чем не подозреваем нашу маму и не обвиняем, поняла? Мы любим ее. У нас всё прекрасно, да, малыш?
Малыш?
Не знаю, что происходит со мной в следующую секунду, но эти их реплики просто что-то взрывают во мне, я резко встаю, делаю два шага и окатываю стойку с кольцевой светодиодной лампой, в центре которой закреплен смартфон дочери, горячим кофе.
Глава 13
Кирилл и Стася настолько ошарашены, что пялятся на меня во все глаза. Мы застыли в немой сцене, и во мне борются два чувства — ликование и подсознательный страх. Я ликую, потому что восстала против тирании. Не включилась в игру. Не стала безропотной куклой. Я испортила их планы. Все эти “идеальные” постановочные кадры, которые были нужны черт пойми для чего.
Я не дала использовать свое лицо и не сыграла нужную роль в спектакле.
Но в то же время я боюсь, ведь не знаю, что будет дальше.
Я не дура и понимаю, что испортила сам гаджет, но снимки остались в облаке, и чисто технически их запросто достанут и будут использовать. Так что всё, чего я добилась, это показала, что не буду танцевать под чужую дудку. Мной крутить не получится!
Но я всё равно дезориентирована. Не знаю, что последует за моей выходкой.
И я боюсь за сына! Боюсь, что он пострадает, ведь он встал на мою сторону.
И неизвестно, чем это грозит моему мальчику.
В любом случае стресс настолько вымотал меня, что я просто молча выхожу из столовой, и меня, на удивление, никто не останавливает. Когда-то близкие мне люди начинают бурно ругаться, а я даже не слушаю, что именно они говорят.
В голове шум, вакуум, там со свистом стреляют пули. Мне больно, мне холодно, боль не дает логически думать и выстраивать пути отступления.
Зато на первый план выходит материнский инстинкт. Я иду к сыну в комнату, по мере приближения слыша глухие удары, и тяжелую, какая-то мрачную музыку, а когда открываю дверь, застаю его напротив стены. Максим агрессивно кидает тяжелый баскетбольный мяч в сетку под потолком, и тот долбится об пол. Из колонки звучит просто какофония звуков.
Сперва сын меня не видит, и я успеваю застать его растерянный вид, дрожащие губы, но, как только он понимает, что я оказалась в комнате, перестает кидать мяч, а лицо его становится строгим. И таким взрослым. Не верится, что еще недавно он был малышом и нуждался во мне.
Сейчас это совершенно независимая личность, отдельная от меня, от своего отца. Он сам по себе. Со своими мыслями, планами, видением мира.
Но он единственный в этом доме, кто на моей стороне, и сейчас, глядя на него, я понимаю, что горжусь им! Да, горжусь, что он оказался настоящим мужчиной, не таким, как его отец. Но пока мой сын всё-таки ребенок, и я должна сделать всё, чтобы его защитить.
— Ты занят, сынок? Я хочу поговорить.
— А эти… они? — косится на дверь, будто ждет, что в нее ворвутся наши родные.
— Они в столовой.
Набираю в грудь воздуха и нервно выдыхаю. Сын прищуривается, раздувает ноздри, становится так похож на своего отца, что мне даже страшно.
— Что они собрались делать? Папа отправит меня в Суворовское? А тебя?
— Нет, сынок, ты что? Никто тебя никуда не отправит. — Мне даже смешно, потому что я знаю, как непросто попасть в Суворовское училище, и даже Кириллу с его баблом и связями — не светит! — Никуда, слышишь? И меня тоже.
— Почему он тебе угрожает? Мам, что случилось?
Он так старается не показывать страх, что меня охватывает гордость. Мой мальчик.
Подхожу к нему и обнимаю, просто прижимаю его к себе, ощущая, как он напрягается и тут же расслабляется, обнимая меня в ответ.
Но на вопрос сына у меня пока ответа нет.
Что случилось? Я и сама не знаю что случилось. Если бы было какое-то рациональное объяснение всему! Сейчас мне проще поверить в то, что моего мужа похитили инопланетяне.
Что случилось… Просто наш папа превратился в монстра, дорвался до власти. У меня есть подозрения, связанные с гибелью Лозицкого. В голове начинают работать
