Инвентаризация чувств - Анастасия Рафаенко

Я не хочу туда.

Но после Кирилла все внутренние двери плохо закрываются.

Мне восемь.

Квартира маленькая, двухкомнатная, хрущевка с кухней, где двое взрослых уже тесно, а третьему лучше сразу научиться исчезать. Вечер. За окном темно, на стекле отражается люстра с тремя плафонами, один перегорел и так и висит мертвым глазом. Из кухни доносится мамин голос — высокий, натянутый, как леска.

— Сколько можно? Ты опять всю зарплату оставил в этом ларьке! На что мы жить будем?

Отец отвечает глухо. Почему-то его пьяный голос всегда будто идет через вату.

— Отстань. Я работаю, имею право.

— Имеешь право? — мама смеется коротко, страшно. — На бутылку ты имеешь право, да? А ребенка кто кормить будет?

— Ребенок у тебя святая корова. Все ей, все ей. А мне что?

Звук разбивающейся тарелки бьет по ушам раньше, чем я успеваю испугаться. Потом уже испуг догоняет тело: плечи поднимаются, живот сжимается, пальцы вцепляются в книгу.

Я сижу на полу в комнате. У меня на коленях книга — то ли «Карлсон», то ли «Три толстяка». Я не помню название, помню только, что там было много букв. Буквы спасали лучше взрослых: в них можно было провалиться, как в люк.

На кухне снова грохот.

Я встаю, беру книгу и залезаю в шкаф.

Там темно, тесно, пахнет зимними пальто, пылью, нафталином и мамиными духами, которые она берегла «на выход» и почти не носила. Я закрываю дверцу, оставляю щелочку света. Сажусь на корточки между сапогами и коробкой с елочными игрушками.

В шкафу никто не кричит.

В шкафу я не мешаю.

В шкафу меня нет.

— Ты хоть ребенка не разбудишь? — кричит мама.

Я не сплю. Но лучше, если они думают, что сплю. Спящие дети удобнее живых.

Отец что-то бурчит. Потом удар. Не по человеку — по столу, наверное, или по стене. Я не знаю. В детстве звук опасности редко бывает точным. Он просто заполняет квартиру целиком. Я прижимаю книгу к груди и читаю одну и ту же строку пять раз, не понимая смысла.

Тогда я выучила первый закон безопасности: если тебя не видно, тебя сложнее задеть. Позже этот закон стал характером.

Мне четырнадцать.

Ванная. Теплая вода уже остывает. В руках упаковка маминых прокладок, вскрытая неловко, с рваным краем. Внизу живота тянет тупо и странно. На трусах пятно крови. Не огромное, не страшное — но такое, после которого ты уже не можешь сделать вид, что ничего не произошло.

Я не очень испугалась. Девочки в школе шептались про месячные, кто-то уже носил прокладки в боковом кармане рюкзака, как тайное удостоверение взрослости. Но все равно было не по себе. Тело сделало что-то без моего разрешения. Стало другим. Женским.

Мама стучит в дверь.

— Ты там что, уснула? Вода льется, между прочим. Счетчик кто оплачивать будет?

— Мам, — говорю я тихо. — У меня… это.

Пауза. Дверь открывается. Мама входит, видит трусы, упаковку, мое лицо. Я жду чего-то. Не знаю чего. Может быть, «не бойся». Может быть, «это нормально». Может быть, хотя бы инструкции. Она фыркает.

— Ну вот, началось.

Я стою босиком на холодном кафеле.

— Теперь смотри мне, — говорит мама, схватив меня за шею. — Не вздумай хвостом крутить. У таких, как ты, один путь: сначала кино, потом пузо, потом всю жизнь локти кусать и на нашей с отцом шее выблядка своего содержать. Я тебя не для этого растила.

У таких, как ты. Я еще не знаю, какая я. Но уже понимаю: мое тело — опасность. Не для меня даже, для семьи. Для маминого спокойствия, для ее репутации, для будущего, которое она придумала без моего участия.

Никто не сказал мне, что тело — мое. Мне сказали: следи, чтобы оно не опозорило нас. Это разные инструкции. По одной живут. По другой — прячутся.

Мне семнадцать.

Техникум, общага. Коридор пахнет жареной картошкой, дешевым дезодорантом, влажными полотенцами и чужой юностью. Девчонки смеются в комнате, обсуждают лаборанта, который «точно смотрел на них», и новую тушь с рынка, от которой ресницы «как у Мальвины, только без денег».

Саша из параллельной группы ждет меня у гардероба после занятий. Высокий, немного сутулый, с добрыми глазами и шарфом, намотанным слишком небрежно. Он мнется, переступает с ноги на ногу.

— Кира, — Саша зовет из-за угла. — Тут фильм новый вышел. Говорят, хороший. Сходим в субботу? Я билеты купил.

Внутри меня поднимается такое тепло, что я почти пугаюсь. Не благодарность, не вежливость — радость. Простая. Кто-то позвал меня не решить задачу, не объяснить бухучет, не дать конспект, а просто в кино. Меня! Я киваю.

— Давай. Во сколько?

Мы договариваемся. Я возвращаюсь в общежитие и весь вечер хожу так, будто под одеждой у меня спрятан маленький свет. Девчонки что-то спрашивают, смеются, я отвечаю невпопад. Впервые хочется выбрать кофту не ту, что теплее, а ту, в которой я лучше выгляжу. Вечером звоню маме, хочу рассказать. Почему-то тогда мне еще казалось, что радостью надо делиться с матерью.

— Мам, привет! Представляешь, меня Саша из параллельной группы пригласил в кино. В субботу.

На том конце провода — пауза. Потом короткое фырканье.

— В кино она пойдет.

— Мам, мы просто…

— Просто? — перебивает мама. — Я тоже «просто» ходила с твоим отцом. Потом с тобой в пузе по кабинетам моталась. Ты ему зачем нужна? Бесплатная давалка?

Слово бьет по лицу. Не физически, но тело отшатывается.

— Мам…

— Никуда ты не пойдешь. Скажешь, что занята. Или заболела. Мужикам всем одно надо! Ты еще не выучилась, а уже туда же.

После разговора я долго сижу на кровати с телефоном в руке. В комнате девчонки смеются, кто-то красит ногти красным лаком, пахнет ацетоном и жареным луком. Я представляю кинотеатр, темноту, Сашину руку рядом на подлокотнике. Радость еще есть, но поверх нее уже лежит стыд — как мокрая тряпка. Если я пойду, нарушу мамин запрет. Если не пойду, нарушу свое «хочу». Мое «хочу» тогда было маленькое. Мамина тревога — большая, обученная, громкая. В субботу я подхожу к Саше перед занятиями.

— Саш, я сегодня не могу. У меня дела. Курсовую надо доделать.

Он расстраивается. Это видно. Но улыбается — вежливо, чтобы мне было не так плохо.

— Понимаю. Может, в другой раз?

Другого раза не случилось. Через месяц он