время мы стоим в тишине, слышен только плеск воды на краю комнаты. Грохот пульса в моих ушах почти заглушает звук. Когда мое сердцебиение наконец замедляется, он ослабляет хватку.
— Он действительно умер, да?
— Бесчестные трусы всегда сами решают свою судьбу. Рэнд Шателайн решил пойти по стопам своего брата. Смерть от руки Призрака Французского квартала. Это... Это наконец-то закончилось. Шателайнов больше нет.
Я хватаю его за свободную руку и встречаюсь взглядом с его сверкающими полуночными глазами.
— Что нам теперь делать?
— Сейчас? — он вдыхает и выдыхает одним медленным, глубоким вдохом, как будто груз его прошлого наконец-то сброшен. Легкая, умиротворяющая улыбка медленно растекается по его губам, освещая даже правую сторону лица. — Теперь я могу подарить тебе солнечный свет.
Повторение
ОНА БЫ ТЕБЕ ПОНРАВИЛАСЬ
Сол
Жар исходит от камня, заставляя меня вспотеть под маской. Я продолжаю осторожно проводить мягкой щетинкой по гравюре, лежащей передо мной, тщательно очищая щели, чтобы убедиться, что элементы больше не скапливаются до того, как потребуется следующая настоящая чистка. Закончив, я бросаю щетку в ведро, прежде чем встать и отряхнуть пыль с коленей.
Я кладу руку на каменный занавес и пристально смотрю на выгравированное имя моего отца.
— О, Соломон, он блестит, — кричит моя мать со своего места на скамейке в нескольких футах позади меня. — Спасибо. Твой отец был бы так горд.
Ее слова ободрения вызывают у меня улыбку, и моя грудь расширяется, когда ее хрупкое сопрано начинает петь «La Vie en rose», песню, под которую они с моим отцом танцевали на своей свадьбе, ту самую, которую она пела нам каждый вечер. Это по-прежнему возвращает ее к настоящему больше, чем любой другой инструмент заземления, который мы использовали.
Мягкая рука, которую я уже знаю лучше, чем свою собственную, ложится в мою.
— Я не знала его, но я знаю тебя. И я горжусь тобой. Но думаю, что он был бы таким же, — успокаивает меня Скарлетт, и я киваю.
— Он был бы таким.
Она целует меня в левую щеку, и впервые в жизни я жалею, что не в правую. Прикосновение ее губ к моей чувствительной коже — чистое блаженство. Она снова сжимает мою руку и наклоняется, чтобы взять ведро, оставляя меня с отцом.
Теперь, когда я почистил обелиск, полированный камень кажется мне почти слишком ярким для моих глаз, но черепа комедианта и трагика в верхней части откинутого занавеса выглядят так, словно их вырезали сегодня. Я провожу пальцами по жуткой могиле, следуя за нитями занавеса, пока не добираюсь до имени моего отца и эпитафии.
— Все кончено, папа. Прости, что это заняло так много времени, но все кончено. Люди, которые пытались отнять у нас все, ушли. — Я оглядываюсь на Скарлетт и наслаждаюсь обожанием, светящимся в ее глазах, прежде чем вернуться к могиле. — И я нашел свою музу. Она — мой лунный свет, когда мир становится слишком темным. Она бы тебе понравилась, — говорю я с полной уверенностью. — Она единственная на всю мою жизнь. Она моя.
Я в последний раз повторяю слово «отец» и делаю шаг назад, к своей семье. Мэгги берет мою маму за руку и прижимает к себе Мари, когда они садятся на скамейку, которую установили мы с Беном. Бен подходит ближе ко мне и шепчет приглушенным голосом, чтобы никто из них не услышал.
— Я принял все необходимые меры. Насколько известно миру, Рэнд Шателайн сбежал в Альпы дуться после того, как не заключил деловую сделку в Новом Орлеане. Его неизбежно объявят пропавшим без вести, и никто не потрудится заглянуть в могилу его семьи на кладбище Лафайет. Он последний в своем роду. Ни один хозяин Шателайн больше не причинит нам вреда.
— А семья Тени? — спросил я.
По лицу Бена пробегает тень эмоций. Та же самая эмоция гложет меня с тех пор, как Рэнд признался, что убил одного из моих людей. Чувство вины.
— Они устроены на всю жизнь. — Его голос срывается, и он прочищает горло. — Они никогда ни в чем не будут нуждаться после его жертвы.
— Хорошо, — отвечаю я, когда Скарлетт хватает меня за руку и крепко сжимает. Я целую ее в макушку, прежде чем снова заговорить со своим братом. — Скарлетт сказала, что он хвастался своими делами в Нью-Йорке?
Бен хмурится.
— Я разбираюсь в этом. Без сомнения, торговцы людьми любят Шателайнов, но мы будем следить за нашими Тенями и сохранять самообладание.
— Да, верно. — Мой взгляд метнулся к Скарлетт, затем к скамейке, где сидит вся наша мама и мир Бена. — Мы должны. Ради них самих.
Бен кивает мне, прежде чем прочистить горло и посмотреть прямо в лицо Скарлетт.
— Я должен перед тобой извиниться. Я защищаю своего брата, как ты можешь понять. Но я должен был понять по тому, как вы двое озарили сцену на прошлой неделе, что ты была за него. Прости, что сомневался в твоих намерениях.
Понимающая улыбка появляется на губах Скарлетт.
— Ты прощен.
— Спасибо. И будь добра к нему. Я думаю, ты единственная, кто может вывести Призрака на свет. — Он улыбается ей в ответ, прежде чем присоединиться к остальным.
Я иду за ним и целую маму на прощание. Закончив, я встречаюсь с глазами Скарлетт, освещенными лунным светом, и вижу, что колесики в ее голове все еще крутятся после комментария Бена.
— Готова идти?
Она кивает, прежде чем ответить не по теме, как будто задает вопрос.
— Мы должны поехать в отпуск после того, как я закончу школу.
Я со смешком отшатываюсь и веду ее к воротам.
— Да? Что натолкнуло тебя на эту идею?
Она пожимает плечами.
— Твой брат говорит, что мне нужно вывести Призрака на свет. Что может быть лучше, чем путешествовать по миру и делать свои собственные фотографии, чтобы повесить их в своей квартире?
Мои губы приподнимаются.
— Мне нравится, как это звучит.
Протезирование в наши дни может быть впечатляюще незаметным. Я отказался от него только из-за своей упрямой вендетты. Но теперь, когда Шателайнов больше нет, исчез и источник всего моего позора. Я отомстил за свою семью и свои обиды. Новый Орлеан наш, и весь мир у наших ног, почему бы не насладиться им хоть раз?
Когда мы собираемся покинуть кладбище через потайные ворота, она внезапно останавливается и встает передо мной. Искренность светится в ее глазах, когда она протягивает руку, чтобы обхватить ладонью обнаженную сторону моего
