так веселит? Неужели я…
— Зачем ты это делаешь, Тузик? — стою за ее спиной, дую в темный завитой затылок, глазами щупаю кожу на тонкой шее и краем уха прислушиваюсь к тому, чем занят пацан, тяжело вздыхающий на месте, которое отведено ему под игры в большой комнате.
— Не напирай, — она вполоборота отвечает.
— Стесняешься? — становлюсь впритык, задеваю носом женские волосы и, раздув сильно щеки, выпускаю теплую воздушную струю в Тонькин затылок.
— Что? — шипит и как будто даже прислушивается к тому, что я спрашиваю.
— Тебя маленький племянник смущает? — наклоняюсь и в самое ухо произношу. — Бесстыжая…
— Отодвинься, — дергает локтями, пытаясь силой убрать от своей спины меня.
— Как ножка, лживый щенок? Отошла и быстро выздоровела? А было ли там растяжение, о котором ты трещишь второй день? Ты врушка, Ния?
Даже интересно, что сейчас ответит:
«Спасибо, что спросил. Побаливает и на погоду досаждает. Я всегда правду говорю, милый Велихов»
или
«Какая нога? Со мной все хорошо, Петруччио. Совсем, что ли, обнаглел? В чем-то нехорошем подозреваешь? А причины для этого у тебя есть?».
— Уже не болит, — сухо отвечает.
Я так и думал! Ее ответ не удивителен, а скорее, слишком очевиден. Пока Смирнова разбирается с посудой, я терроризирую ее назойливым вниманием, постоянным и ощутимым для нее присутствием.
— Новости рассказать? — обхожу Нию и упираюсь задницей в край рабочего кухонного стола. — Вчера уснула и даже недослушала.
— Что-о?
— Утомилась, говорю. С чего начать?
— Начни с начала. Давно уже пора, — не смотрит на меня, зато особое внимание уделяет чистой и сухой посуде, которую расставляет по своим местам. — Ты не мог бы? — протягивает мне тарелки и глазами указывает, куда конкретно я должен закинуть их.
— Без проблем, — быстро выполняю. — Итак? — по-прежнему сохраняю бешеную интригу.
— Да скажи уже, — даже подпрыгивает от нетерпения и любопытства. Смирнова попискивает и сверкает взглядом. — Сколько можно?
— Все на мази, Тузик. Мы развернемся и нам улыбнется счастье в виде стабильного дохода из месяца в месяц. Знак качества — Велихов и Ко.
Эк меня раздуло-то! Приклеилось тавро, словно жвачка к нёбу, и не желает с языка сползать.
— Что ты сделал, Велихов и Ко? — по ее голосу слышу, что точно издевается и даже осмеливается ставить под сомнение мои слова.
По правде сказать, особо-то и не старался, а всего лишь в подходящий момент на очень нужные кнопочки нажал. Между прочим, одну из них она сама утопила, даже не подозревая об этом. Моему отцу симпатизирует Антония, он ради нее, по-видимому, на все готов. Странные, очень странные отношения… Ладно, подумаю об этом позже, а там глядишь и вовсе болт забью. У папы есть моя любимая мама, а на подлость и измену старший Велихов при всех своих достоинствах и недостатках стопроцентно не способен и не готов, к тому же он бесконечно повторяет, что Тосик ему, как маленькая родственница, которой у него никогда не было. Гриша грезит дочерью, а Ния круто вписывается в образ, который подкидывает воспаленная фантазия папаши. Пусть мечтает и старательно помогает своей названной дочери добиться определенных успехов там, где она пока тянет лямку и, чего уж тут, стопудово выживает.
— Один твой взрослый поцелуй, Тузик, и я все в подробностях расскажу, — подмигиваю ей.
— Считаешь, это разумная цена? — Тонька ставит руки себе на пояс и, быстро оглянувшись, засекает положение играющего с какими-то кубиками и грузовыми машинками племянника.
— Он никому не скажет, Ния. Между нами, между мужчинами…
— Я все знаю про эту вашу солидарность. Что ты натворил, Петруччио?
— Все в рамках закона.
Подумаешь! Всего лишь слегка нагнул своего дядьку и двоюродную сестру и «бархатно» укомплектовал отца, сподвигнув его на откровенный разговор с братвой, которая в некотором смысле вложится в наш бизнес. Ребятам придется чуток подтянуть пояски исключительно ради блага «Шоколадницы».
— Это не ответ. А значит, поцелуй ты не заслужил.
Это ей так кажется. Двигаюсь задницей по поверхности, вплотную приближаюсь к то и дело отвлекающейся на мальчика Смирновой, и подобравшись, наконец-то обнимаю шуструю за талию.
— Подари ласку, Тузик, — одной рукой придерживаю, а пальцами второй заправляю ее волосы за маленькое ушко.
— Петь… — Тоня опускает взгляд и безмолвно водит губами, тренируясь, видимо, с тем, что потом намерена мне вслух сказать. — Это все очень быстро и… — осекается и замолкает, а подняв на меня глаза, очень тихо продолжает, — неправильно, даже пошло.
— Не понял, — пальцами играю с ее непослушным и постоянно выпадающим витым локоном. — Что быстро? Что неправильно? Что пошло? Я сказал Сергею, что ты со мной…
У Тоньки страшно округляются глаза, просто-таки вываливаются из орбит и испускают искры, которые неосторожно попадают на меня, прожигая крохотные дырочки на моей рубашке.
— С тобой? — она скукоживается, сильно прищуривается, просчитывает расстояние между нами, словно к атакующему броску готовится. — Два дня прошло, как я…
— Ты наказала меня, я все понял и принял к сведению.
— Что? — вытягивает шею и приближается к моему лицу. — Что ты понял, что принял к сведению…
Мило, но в то же время опасно и немного страшно, Антония смотрится, когда сильно злится. В особенности, когда сердится и злится на меня. Ее зрачок полностью скрывает разноцветную радужку красивых глаз, становится черным-черным угольком из племени древних антрацитов, сверкающим, но бездонным и весьма опасным. Сейчас Смирнова — безжалостная демоница, готовая растерзать меня, съесть заживо, без хлеба, масла, соли и кайенского перца.
— Я хочу поговорить с Егором.
Нет! Нет! И еще раз нет! Потому что я этого не хочу. Это лишнее, а она совершенно не права.
— С чего бы? — убираю руки и пристально слежу за тем, что она теперь делает.
Тоник отходит от меня до той отметки, пока не утыкается своим мягким местом в край обеденного стола, за которым мы все дружно завтракали и полуночничали с Сергеем, когда он пытался воспитывать меня, намеками о борделях досаждая.
— То есть?
Вот и я говорю:
— То есть?
— Петь…
