сколько времени прошло и какое у неё там всё узенькое. — Стэф?
— Нет. — так же сухо и безапелляционно.
Ну что за баба?
— Детка, послушай…
— Это ты меня послушай, — она медленно подняла голову и посмотрела на меня своими сумасшедшими глазищами, в которых стояли слёзы. — Я не выйду за тебя замуж. Что не понятно?
Да мне всё непонятно, но выяснять это сейчас — абсолютно бесполезное занятие, это всё равно что ссать против ветра, как говорил командир: «Напора струи не хватит». И поэтому я просто прижал её к себе, обхватил ладонями лицо и, смахнув катящиеся слёзы подушечками пальцев, коснулся дрожащих губ своими. Потом... Но, сукой буду, я к этому вопросу ещё вернусь. Причём очень, очень скоро.
Дорога домой в полном молчании, и эта тишина в салоне бомбила по ушам так, что жутко делалось. Я не знал, какие сейчас мысли кувыркались в её голове, о чём она думала, и от этого становилось страшно, а она сидела отвернувшись к окну и глядя на мелькающий за стеклом грязный город, сосредоточенно грызла ноготь большого пальца.
Уже в прихожке, понимая, что сейчас тупо двинусь по всем фазам, бросив на пол баул, прижал её к стене и, глядя в её омуты, хриплым срывающимся голосом прошипел:
— Стэф… Девочка… Я не могу, ты слышишь… Не могу…
И всё… Грёбаная пелена. Коротящая каждый нерв. Вызывающая замыкание, срывающая меня со всех орбит. Её ладошки на моих щеках, её губы на моих губах, пуговицы дождём в разные стороны, вырванные с мясом, и тело. Горячее, дрожащее под моими ладонями.
И как я доволок её до спальни, не помнил, не важно. Важно было только то, как она смотрела на меня. Как краснела, когда я срывал с себя одежду, путаясь в штанах. Чуть не падая, чертыхаясь. Не спуская с неё взгляда, словно боялся… да, я боялся. Боялся того, что она исчезнет, что растворится и всё это окажется сном.
Руки тряслись, когда я положил ладони на её грудь, чуть сдавливая соски, понимая, что ей больно. Раздвинув её бёдра ногой, завис над ней. Боясь сделать что-то не так, и понимая, что если сейчас не войду в неё, сдохну от желания.
— Детка… Девочка…
Её взгляд скользнул по моему лицу, и я пропал. Нет меня. И только её тихий шёпот, от которого гаснет последняя искра разума.
— Соболев, мы трахаться сегодня будем или нет?
Девочка… маленькая ты моя, ты даже не знаешь, что я с тобой сейчас сделаю, но это потом, нужно сейчас снять пенку, самую вкусную, самую сладкую… а потом… А потом у нас с тобой вся ночь и ещё два дня. И за это время я уговорю тебя сказать мне «да».
Взгляд ее был мутным от желания, губы влажными и приоткрытыми. Девочка-женщина. Противоречивая во всём, правдивая до пошлости, не боящаяся чувствовать и открыто говорить об этом. Моё искушение, моя боль и моё счастье.
И сейчас все мои канаты лопались с тоскливыми хлопками, оставляя только одно: желание войти в неё до самого дна. Чтобы вспомнить, что это вообще такое: быть в ней.
Сжав зубы, глядя в её глаза, я медленно вошёл в её влажный жар, чётко улавливая момент дрожи, лёгкой боли и удивления. Ее ноги мгновенно обвили мои бедра, пятки упёрлись в ягодицы, притягивая меня, заставляя войти ещё глубже, до самого упора. Когда уже рухнули последние преграды.
— Твою мааать… — голос сорвался, уходя в надсадный хрип, когда я уже не сдерживаясь, вошёл в неё до конца одним резким, безжалостным толчком, на который ее тело отозвалось внутренней дрожью. Она выгнулась, запрокинув голову, обхватывая меня за шею руками, зарываясь тонкими пальчиками в мои волосы. С её приоткрытых, влажных губ сорвался низкий. Грудной стон, обрывающийся на выдохе.
— Дааан… Господи, Дааан… Да... вот так... — ее шёпот горячий, срывающийся, поднимающий каждый волосок, от которого я схожу с ума, снова и снова врываясь в неё. чувствуя, как горячая плоть обхватывает меня, сжимает, затягивает в себя ещё глубже.
Ни какой нежности. Ни каких ласк. Был только дикий голод, жажда, ярость, боль, тоска и необходимость… Ярость месяцев разлуки, страха, невысказанных слов и этого дурацкого, упрямого, глупого до невозможности «нет». Я выходил из неё почти до конца и с силой врывался обратно, с каждым движением пытаясь стереть ту пропасть, что возникла между нами. Ее пальцы впились в мои плечи, оставляя на коже красные полосы. Она металась подо мной, ее бедра встречали мои толчки с той же дикой, отчаянной силой.
— Дан... — снова прошептала она, и в этом одном слове было все — прощение, боль, тоска и та самая, дикая, необъяснимая связь, что всегда была между нами.
Она возникла ещё тогда, внезапно, странно. Связав нас в один клубок. Я так и не понял её природы, но уже тогда, уходя от неё, я знал, что она это всё, что мне отныне нужно. Только так и никак иначе. И мне глубоко по хрен, кто и что считает. Она моя! Моя. Навсегда, на всю глубину, вот как сейчас. Когда её плоть принимала меня, бесстыдно, дрожа, с пошлым чавкающим звуком, когда пики сосков перекатывались между моими зубами, а всё тело дрожало, выгибаясь в сладкой муке. Когда мне хотелось увидеть, прочувствовать этот миг откровения, где нет ничего, а только её крик и тело, обхватывающее меня, сжимающее своими спазмами.
Я не мог говорить, всё, на что хватало сил, это только на то, чтобы врываться в неё, до последнего оттягивая сладкий миг, чтобы я мог насытиться, чтобы потом снова в неё. до конца. Я мог только чувствовать. Чувствовать, как ее плоть плавится под моими прикосновениями, как ее дыхание срывается в такт моим движениям. Я погружал лицо в ее волосы, вдыхая знакомый запах, смешанный теперь с запахом нашей страсти, и закрывал глаза, погружаясь на дно, растворяясь в этом миге.
— Сейчас… — даже не словом, не шёпотом, а дыханием, за мгновения до сорванного крика и резких сокращений её внутренних мышц.
А у меня ебучие звёзды перед глазами и щекотка от самой задницы и дрожь по всему телу. И я уже, вжав ладонью её голову в свою грудь, с рваным глухим стоном кончаю следом за нею, чувствуя, как семя тяжёлыми толчками заливает её лоно. А она… она всхлипывает. Прижимаясь ко мне, целуя мою грудь, царапая ноготками кожу головы.
— Детка… — да откуда я вообще нашёл в себе силы говорить, когда меня всего трясёт. — Ты же понимаешь,
