даже желание писать.
Саша села на подоконник, обняла колени и уткнулась в них лбом. Ничего страшного. Просто разговор. Просто обсуждение. Рабочая встреча. Просто она не подходит.
Неудавшееся
второе задание. Второе.
А вдруг все эти негативные сценарии правдивы? Она провалилась так быстро?
Саша сидела на подоконнике, как школьница после первой полученной двойки, которую поставили за сочинение, в которое вложила всю душу. Только вместо дневника — электронная почта, вместо учительницы — два профессиональных редактора, а вместо красной ручки — почти гневное письмо и молчание, которое по ощущениям длилось слишком долго.
На улице кто-то позвал собаку («Грета, иди сюда!»), и Саше показалось, что и она бы не отказалась, чтобы ее вот так позвали прямо сейчас. Просто по имени, без оценки и без контекста.
Она встала, накинула плед на плечи и подошла к столу. Снова открыла ноутбук. Открыла черновик, отправленный в издательства. Прочитала и все еще чувствовала свою правоту. Все в этом тексте было честно=ым. Может, не идеальным, но живым. Она писала не столько для оценки, сколько для того, чтобы запечатлеть все прикосновения, пережитые через литературу. Почему же теперь это казалось ошибкой?
Нужно было выйти из своей же головы. Выбраться из петли этих мыслей. И вырваться из комнаты.
Саша натянула джинсы, футболку, переобулась в лоферы и накинула толстовку. Пальто не взяла — на улице было довольно тепло, а если вдруг похолодало, то отрезвляющий холод сейчас мог оказаться даже спасительным.
Пешком дошла до кофейни на углу, заказала самый крепкий фильтр, который только был в меню. Пока бариста наливал кофе, она пролистала ленту в телефоне: кто-то писал про ретриты, кто-то — про бывших, кто-то — про медитации. Она закрыла все приложения.
В голове стучало:«не подходит, не подходит, не подходит»— как капля, падающая в одно и то же место в мозгу. Как будто этот текст был не просто не тем, а слишком ею. И именно это и не подошло.
Кофе был горячим и горьким. Саша сделала глоток и наконец распрямила плечи. Она не подошла этому месту, но это еще был не конец света.
— Ну и ладно, — сказала она себе вслух.
Прохожие обернулись. Один мужчина с бородой даже чуть улыбнулся, словно пытался ободрить странную одинокую девушку.
Саша тоже улыбнулась, но не ему, себе. Не важно, услышал ли кто-то еще. Ей нужно было это проговорить.
Ну и ладно.
Она не была уверена, что так думает по-настоящему. Но это «ладно» было как якорь, держащий ее на месте и позволяющий не дрейфовать на волнах отчаяния.
Завтра все решится.
Или, в худшем случае, придется начать сначала.
Глава 6. Рассказ про наготу
— Ну что, — Аня склонилась над распечатанным текстом, как врач над рентгеном. — Саша, он... аккуратный. Чистенький, как будто ты боишься кого-то смутить.
Саша сразу выпрямилась в кресле, словно ее застали за чем-то интимным. Что в каком-то смысле было правдой — текст писался ночью, когда она, облачившись в самую мягкую пижаму, бесконечно долго писала в кровати под лирику французской попсы. Сейчас она чувствовала себя так же неловко, как если бы ее руководители ворвались к ней с критикой прямо в спальню.
— Мы с Даниилом прочитали, — продолжила Аня, параллельно обводя абзацы маркером. — И ты знаешь, текст совсем не про тебя.
Даниил, сидящий напротив, поднял взгляд. Он был спокоен и почему-то напоминал ей профессора культурологии, который точно знал, кто из его студентов не выполнил домашнее задание. Аня переключила взгляд на распечатку и зачитала фрагмент:
—«В любовных романах женское тело часто становится чем-то вроде мебели: изогнутый диван, мягкий плед, шелковое покрывало — только все это почему-то ходит, дышит и иногда сопротивляется. В реальности наше тело — скорее комната, в которой живешь. Иногда уютная, иногда захламленная, но всегда своя. И если уж любовь начинается, то не с идеального вида, а с того момента, когда ты разрешаешь другому в эту комнату войти».Это неплохо, но слишком просто. Читатели ждут не этого.
— Вообще текст интересный. Но только для тех, кто любит разговоры про «жанровое различие между эротизмом и порнографией», — он сделал воздушные кавычки и посмотрел прямо в глаза. — Для филологов. Таких, как вы.
Саша почувствовала, как внутри зашевелилась неловкость. Кажется, текст, над которым она так старалась, произвел эффект чашки чая на вечеринке с текилой.
— А тебе самой интересно это было писать? — вдруг мягко спросила Аня.
Саша замялась:
— Мне… да. Но я, наверное, правда слишком увлеклась чужими примерами.
— Вот, — Аня кивнула, подтверждая эту мысль. — Ты как будто прячешься за чужими словами. А нам важно, чтобы каждая читательница увидела тебя. И себя тоже. Улыбнулась бы в процессе чтения: «О, да у меня было почти так же!» Или покраснела: «Господи, я не одна!»
Саша чуть не выдохнула вслух. То, что они говорили, казалось одновременно обнажающим и освобождающим. Как будто ей позволяли не быть умной, а разрешали просто быть.
— Смотри, — подал голос Даниил, — у нас много женских романов. Разных. И более сдержанных, и очень откровенных. Мы издаем такое, от чего у читательниц все внутри трепещет. От чего они вспоминают собственную страсть или мечтают о ней, или просто чувствуют себя чуть более живыми, — он сказал это так естественно, как будто обсуждал температуру воздуха. — И мы бы хотели, чтобы ты попробовала писать такие же тексты. Не критические, не отстраненные. С потной кожей, если нужно, запахом этого самого пота, неловкостью, возбуждением. От первого лица. О себе.
Саша сглотнула:
— О себе… прямо так?
— Прямо так. Можно начать с простого. Писательское упражнение, — он улыбнулся. — Закрыть дверь, раздеться, встать перед зеркалом и описать, что думаешь. Без прикрас. Никто от тебя не требует быть на все сто красивой или литературной. Просто опиши в тексте, что тычувствуешь, когда смотришь на себя.
Аня кивнула.
— Опиши тело как тело. Как свое тело. А потом — как объект мужского желания. Определи, где страх, где сила, где стыд, где интерес. Что нравится, что вызывает сомнение. Нам не нужны границы, нам нужна ты настоящая.
Саша покраснела, и хотя не как школьница, пойманная на вранье, но как человек, который внезапно понял, что все давно знали, что он прячется, и только теперь предложили выйти, устав делать вид, что ничего не замечают.
— Тебе не нужно быть литературным критиком.
