Самый (худший) лучший муж - Ольга Белозубова

Мозг пронзает внезапная догадка.

Что, если он уволил Светлану потому, что она отказалась его ублажать вне работы? Или ублажала недостаточно качественно? Или, что вероятнее всего, попросту наскучила?

«О-о-о... — стону про себя. — А что, если дело не в этом? А в том, что она в него влюбилась, а он взял и уволил, указав таким образом ей на место?»

Ну а что. Яблоко от яблоньки... Может, Марк Вильман, как и его мать, считает, что простолюдинки годны лишь для постели, а для чего-то серьезного — только девушки его круга. Да, вполне вероятно. Тогда все сходится.

Что же мне делать? Быть одной из его подстилок я не собираюсь, но как отказать так, чтобы он не обиделся?

По всему выходит, что никак. Тут и к гадалке не ходи: Марк Вильман всенепременно оскорбится. И если в клубе получилось скрыться, то теперь такой фокус не прокатит.

«Готовься, Элина, похоже, придется тебе искать другую работу».

Усмехаюсь второй мысли: «Елизавета Карловна, считай, своего добилась, пусть и не совсем так, как хотела».

Я тяжело вздыхаю — мало того, что заработать ничего не успела, так еще и в минус ушла: использовала кредитку, чтобы купить дорогущий костюм, «соответствующий статусу компании».

Настроение, и до этого болтающееся около нуля, теперь вовсе скатывается к отметке минус десять.

Что ж я такая везучая? Вот как пару месяцев назад началась полоса невезения, так до сих пор из нее выгрести не могу.

Еще и машина еле тащится. Вроде не час пик, а все равно пробки.

Внезапно мой взгляд цепляется за кое-что странное: у седого, опрятно одетого мужчины вдруг подгибаются колени, и он оседает на тротуарную плитку.

— Остановите, пожалуйста! — прошу водителя и резво выскакиваю, как только он тормозит.

Когда подхожу ближе, мужчина уже сидит на плитке, прислонившись спиной к рекламному баннеру. Лицо бледное, глаза закрыты, а на лбу испарина.

А толпа течет мимо него, будто не замечая.

Я вмиг присаживаюсь рядом, осторожно беру его за руку, спрашиваю:

— Мужчина, вам плохо?

Рядом с нами останавливается какая-то женщина, кривит лицо и обращается ко мне:

— Девонька, да оставь ты его, сразу ж видно, пьяный, еще заразит чем!

Она цокает и идет дальше.

Пораженно провожаю ее взглядом и трогаю мужчину за плечо:

— Как вы? Давайте скорую вызову?

Незнакомец вдруг приоткрывает глаза и пытается сфокусировать на мне взгляд.

— Не надо... Таблетки... там... в сумке... — хрипит он и еле заметно качает головой вправо. Только теперь я замечаю небольшую сумку у него за спиной.

Расстегиваю ее и лихорадочно роюсь внутри.

О господи! В одном из отделов лежит пачка пятитысячных купюр. Быстро застегиваю молнию и ищу дальше.

Секунд через десять нахожу заветную пластинку в другом отделе и дрожащими пальцами пытаюсь извлечь таблетку. Вспоминаю, что это что-то сердечное — папе когда-то прописывали такие.

— Откройте рот, — прошу я мужчину и засовываю ему таблетку под язык.

Бросаю беглый взгляд на часы — черт, до встречи с нотариусом осталось пятнадцать минут. Не успею. Но и бросить тут мужчину, да еще и с такими деньжищами, не могу. Буду сторожить, что делать.

Время идет, и лицо незнакомца постепенно разглаживается. На вид ему около шестидесяти, небольшая аккуратная борода и седые волосы. Наконец понимаю, кого он мне напоминает: Пирса Броснана.

— Спасибо, милая девушка, — по-доброму улыбается «Броснан», открывая глаза. Отмечаю, что они у него очень темные и выразительные. Улыбка выглядит слабой, но все равно понятно: его явно отпустило.

— Пожалуйста, — возвращаю ему улыбку. — Может, вам такси вызвать или проводить куда-то?

— Спасибо, не нужно, у меня машина в ста метрах.

Я помогаю ему подняться.

— Эдуард Германович к вашим услугам, — приосанивается незнакомец.

— Элина, — представляюсь в ответ.

— Я ваш должник, Элина. Почему вы мне помогли? Я ведь видел, что вы видели. Могли их взять и скрыться.

Его вопросы ставят меня в тупик. «Взять их и скрыться» — это он явно о деньгах. Чувствую, как горят щеки. В смысле скрыться? Нет, конечно, эти деньги могли бы решить многие мои проблемы. Но как потом спокойно спать, зная, что обокрала человека? Может, у него ситуация еще хуже, чем у меня.

— Не могла, — достаточно жестко отвечаю я, но потом смягчаюсь, объясняю очевидное: — Вам ведь плохо стало. Люди должны помогать друг другу, разве нет?

Собеседник будто удивляется моему ответу.

— Простите, Эдуард Германович, мне правда пора, я очень опаздываю. Рада, что вам лучше. До свидания!

Я разворачиваюсь и бегу к машине. Надеюсь, нотариус согласится принять меня без очереди.

* * *

Обратно еду как на каторгу и мечтаю о десятибалльных пробках, но дороги, как назло, практически без заторов.

Через час я снова в головном офисе холдинга «Вильман», и с каждым шагом все ближе к приемной босса. Ежусь все больше.

Когда подхожу к двери, застываю на месте и только через полминуты нехотя тянусь к ручке.

«Соберись, Элина, вечно оттягивать неизбежное не выйдет. Все равно придется с ним поговорить».

Я глубоко вдыхаю и выдыхаю несколько раз, открываю дверь и вздрагиваю — Марк Антонович смотрит прямо на меня.

Он что, меня тут поджидал?

Я молча прохожу и протягиваю ему конверт с документами. Он берет его и пристально смотрит мне в глаза.

— Элина, давайте проясним этот неловкий момент со свиданием. Вы меня неправильно поняли.

В смысле неправильно? Как можно приглашение на свидание понять как-то не так?

— То есть? — поднимаю я бровь.

— Ну... — разводит руками он. — Это будет ненастоящее свидание.

«Фух...» — облегченно выдыхаю про себя.

Ненастоящее свидание! Это радует, значит, не хочет в постель затащить.

Марк продолжает добродушно улыбаться — так, будто это все объясняет и теперь я уж точно соглашусь.

А мне отчего-то становится обидно.

Нет, ненастоящее свидание, конечно, лучше настоящего. Но... как-то это уже слишком!

Я хлопаю ресницами, смотрю на его самодовольное лицо и чувствую, как облегчение уходит — вместо него в груди собирается темная грозовая туча.

Не понимаю... Чем это я ему не угодила?! Неужто и он туда же, куда и Елизавета Карловна? То есть я что, по его мнению, лицом не вышла, что ли, чтобы звать меня на настоящее свидание?

Он улыбается все шире, а я зверею все больше.

— Раз не по-настоящему, — рявкаю в итоге, — тогда тем более нет!

— Элина... — мрачнеет Марк Антонович, сужает глаза и молчит.

Весь его вид говорит о том, что он занят важным мыслительным процессом. В конце концов, он качает головой и машет рукой