да, я тоже умею считать, между прочим.
— В сутках восемь рабочих часов, — парирую я, стараясь говорить уверенно. — Думаю, вряд ли дольше тебе придется изображать моего любовника.
Ну правда же. Не круглосуточно же мне его демонстрировать. Встали утром, позавтракали вместе, днем немного побыли на виду, поужинали — и свободен. Остальное время каждый сам по себе.
А он еще шире ухмыляется, дальше разводит свою калькуляцию:
— Окей, детка, — тон у него такой покровительственный, что хочется дать ему по роже, — восемь рабочих часов, это получается тридцать две тысячи в сутки, и того эта клоунада обойдется тебе в двести двадцать четыре тысячи. Потянешь?
Ну это, конечно, не шестьсот пятьдесят, но все равно дофига и больше.
Честно говоря, меня шокирует эта цифра. Кровь стучит в висках, дыхание перехватывает. Двести двадцать четыре тысячи!
Ни при каком раскладе я не заплачу Покровскому такую сумму. Я лучше за эти деньги себе мебель в спальню куплю. Но если сейчас объявлю об этом, он же опозорит меня при бывшем муже и уйдет. А я останусь с носом.
— Или так, или… — он хитро на меня смотрит, прищурив глаза.
В этом взгляде столько злорадства, что становится не по себе. Что он задумал, этот гад?
— Что значит это твое «или»? — Мой голос дрожит от возмущения.
— Сказал же, — пожимает он плечами с невинным видом. — Я меняю условия договора.
— На какие? — спрашиваю с нажимом, сжимая кулаки.
И тут он начинает самозабвенно перечислять, загибая пальцы:
— На целую неделю ты — моя крепостная женщина, а еще…
Мое лицо вытягивается, а челюсть падает на пол.
— Чего?! — тяну на выдохе.
Отчего-то вспоминается урок истории в одиннадцатом классе, когда мы обсуждали неравноправие в обществе дореволюционной России.
Помню-помню выкрик Покровского, что таких, как я, только в крепостные и взяли бы, мол на барыню при всем желании не тяну.
Помещик недоделанный!
Интересно, он тоже это вспомнил?
— Покровский, хочу напомнить, что крепостное право в России отменили еще в тысяча восемьсот шестьдесят первом году.
— Но не в этой конкретной спальне. — Он нагло ухмыляется. — Слушай дальше, Булочкина. И слушай внимательно. Теперь ты подчиняешься мне во всем. Целую неделю изображаешь идеальную женщину. Завтраки в постель, ужины на закате во дворе, прогулки по пляжу под ручку, совместное купание…
С каждым словом у меня глаза все больше округляются. Что за бред он несет?
А он наслаждается произведенным эффектом. Откровенно наслаждается.
Отдохнула Альбина, что называется.
Ух как отдохнула. Считай, на весь год зарядилась энергией. Вместо релакса — обслуживание его королевского величества. Пятки ему почесать не надо случаем? Или спинку?
Только хочу ему это озвучить, и прикусываю язык. Зачем подавать идиоту идеи?
— Господи, да зачем же тебе это нужно? — громко восклицаю я, размахивая руками. — Какой смысл издеваться надо мной?
— Отыграться хочу по полной программе. — В его голосе звучит откровенная издевка. — За все школьные годы, что ты мне отравила…
— Это ты меня в школе донимал! — взрываюсь я. — Ты!
Как он смеет переворачивать все с ног на голову?
Это он меня задирал, обзывал, издевался! Вспоминаю, как он однажды подсыпал мне в рюкзак муки, а там была черная физкультурная форма. Я весь день ходила белая, как привидение. Или как залил клеем мою парту прямо перед контрольной по математике. А когда я заплакала от злости, он еще и смеялся, говорил: «Ну что, Булочка, не можешь решить простые примеры?»
Но ему даже этого мало, скоро он добивает меня окончательно:
— И спать со мной будешь как миленькая.
У меня перехватывает дыхание. Что?! Что он сказал?!
— То есть — спать? — с опаской спрашиваю, отступая к стене. — Ты всерьез думаешь, я буду заниматься с тобой сексом? Если так, то подумай еще раз…
Сердце колотится как бешеное. Нет, ну это уже слишком! Одно дело — изображать парочку на публике, совсем другое — интим.
— Каким сексом, Булочкина? — он усмехается, видя мое смятение. — Я сказал — спать, а не кувыркаться. Причем спать будешь в одних труселях. И если посмеешь натянуть хоть какую-то ночнушку…
— Ты совсем офигел? — Голос срывается на визг.
В одних трусах? С НИМ? Да он что, маньяк какой-то?!
Лицо горит от стыда и возмущения, от переизбытка эмоций аж руки начинают дрожать. Хочется что-нибудь в него швырнуть — вазой по башке врезать, например.
— Вот такое условие. — Он скрещивает руки на груди и смотрит на меня сверху вниз. — Хочешь — принимай, хочешь — нет.
И как мне общаться с этим типом? Он же, кажется, невменяемый! Мало того что жадный до неприличия, так еще и извращенец.
Стою и пытаюсь переварить услышанное. С одной стороны — позор перед бывшим мужем, если Макар сейчас уйдет. С другой — унижения и издевательства целую неделю.
Красота!
Глава 11. Спаситель (почти)
Макар
Мне так приятно и интересно наблюдать за реакцией Бины, что, кажется, лужей перед ней сейчас растекусь от удовольствия.
Она так натурально краснеет! Так откровенно ведется на весь мой стеб, что становится даже немного ее жаль.
Са-а-амую чуточку.
Черт, а она же и правда еще красивее стала. В школе была очень симпатичной, но сейчас…
Сейчас просто огонь!
Фигура что надо — грудь налилась, талия тонкая, попка аппетитная. А главное — лицо повзрослело, черты стали четче, выразительнее. Губки пухлые, глаза большие, когда не сверкают злостью, а смотрят растерянно…
— Ты не можешь всерьез заставить меня щеголять перед тобой с голой грудью… — возмущается она.
Не могу. Потому что это будет уже перебор, а я и так изрядно перегнул палку.
А жаль.
Собственно, когда я это предлагал, цель была одна — довести ее до белого каления. Посмотреть, как она будет выкручиваться. Но тут тоже важно не переборщить.
— Я тебе разрешу накрыться простыней, — откровенно смеюсь. — Ну? Договорились? Или мне очень даже пригодятся те двести двадцать четыре тысячи. Что скажешь, Булкина?
— Я…
Вижу, как она борется с собой. Гордость против здравого смысла. Деньги против принципов. И… гордость проигрывает, потому что денег у нее явно нет.
— Я установлю посредине кровати линию, и только посмей за нее забраться, — фырчит она гневно.
Ура-а-а! Согласна. Прокатил мой элитнейший стеб.
— Больно надо, — хмыкаю с показным пренебрежением.
А мне надо, да.
Надо увидеть, как эта недотрога будет униженно просить, подчиняться, выполнять мои капризы. Сладкая месть за все те разы, когда она корчила из себя недоступную принцессу.
Да, мне тридцать, и я, кажется, не сильно-то повзрослел. Моя бывшая жена под этим также с
