мы любим, — с психами и при нем, чтоб видел, убедился, что ты самостоятельная и в его помощи не очень-то и нуждаешься. А он потом мотает на ус, типа: «Ну сама так сама!»
— А потом поймет, что лучше лишний раз не шевелить и пальцем — себе же дороже выйдет.
— И то верно!
— А эта готовка! Да, он приготовил, молодец. Но кухня после его готовки просто страшнее атомной войны!
— Да-да-да! Проще самой приготовить, чем потом его стряпню нахваливать и полдня убирать следы бурной деятельности на кухне.
— А как они, когда поели, с таким важным видом берут тарелку, несут в раковину не поставить, а помыть. Включают напор аккурат в центр тарелки и вода разлетается фонтаном в радиусе двух метров от раковины.
— И с героическим лицом поставит тарелку, с которой капает вода на пол — в сушку! Помыл не только тарелку, но и стол, пол и затопил соседей снизу. Зато справился.
— И ты такая сквозь зубы: «Спасибо, милый, что помыл за собой посуду!»
Мы шли, и каждая следующая история была смешнее и одновременно страшнее предыдущей. Мужчины. Их неспособность вести домашний быт была какой-то вселенской константой, законом физики, вроде гравитации. Они могли запустить ракету, но не могут найти еду в холодильнике.
Дошли до ресторана. Нас проводили к столику у окна. Я села, откинулась на спинку стула и почувствовала, как мышцы плеч расслабляются.
Конечно же, мы заказали бутылку красного, две пасты — я с трюфелем, она с морепродуктами — и салат с хрустящими листьями и пармезаном.
Мы чокнулись бокалами. Я посмотрела на Наташу. Она выглядела прекрасно. Серьги в ушах покачивались от музыки, глаза блестели, улыбка была лёгкой и настоящей.
Обе выглядели так, будто у нас нет никаких утренних бардаков, никаких грязных тарелок, никаких бытовых нюансов, способных вынести любой брак вперед ногами.
— За нас, — сказала я.
14
Сидел и смотрел на меня, змей такой, с той самоуверенностью, которая бывает только у мужчин до тридцати. Красавчик. Черные волосы, красивый загар, белая рубашка расстегнута на две пуговицы. Он явно тот тип человека, который привык получать всё, что видит.
Он улыбнулся мне — белозубой улыбкой, которая, наверное, работает на девяносто процентов женщин. Ой, да кого я обманываю! Я не из тех, что в десяти оставшихся процентах! Глаза-то есть!
Я мысленно представила, как выгляжу со стороны: сорокалетняя женщина с тремя детьми, которая нечаянно оголила грудь, и теперь этот мальчик решил, что я — его приключение на курорте. Боже, как же это нелепо!
Он подошёл к нашему столику, лениво, как хищник, который не сомневается в исходе охоты.
— Привет. Меня зовут Артём. Я тут подумал, что после встречи у бассейна я, как минимум, должен представиться.
— Мария, — я улыбнулась той улыбкой, которую оттачивала на родительских собраниях, когда классная руководительница сообщает, что мой Макс снова пришел в школу в шортах и кедах.
— И, наверное, чтобы замять неловкость, я спешу к вам с приглашением прокатиться на моей яхте. Закат на ней изумительный.
Ого! Я чуть не поперхнулась. Так быстро меня еще даже в лучшие годы не снимали. Пикапер от бога!
— Спасибо за приглашение, Артём. Вы очень милый. Но я замужем. И у меня трое детей: Макс, Марина и Матвей. А еще пес Бублик, кот Бася и даже черепаха. И честно говоря, если бы я сейчас оказалась на яхте, я бы, скорее всего, уснула через десять минут от недосыпа. Я очень ценю, что вы предложили, но какая-то я не подходящая компания для закатов.
Он моргнул. Пауза. Видимо, обычно женщины не перечисляют ему список своих детей в качестве аргумента.
— Ого! Я… многовато членов семейства, — он хмыкнул, — и мужа, наверняка любите.
— Любовь всей моей жизни.
Он кивнул и вернулся за свой столик.
Я сделала глоток вина и подумала: "Ну хоть не наврала про Мишу. Он и правда мой единственный."
И что-то так затосковала по нему! (Вино в голову ударило знатно!) Так его жалко стало! Как он там, бедненький, в полнейшем хаосе и без меня?
Тут из уборной вышла Наташа. Она шла очень медленно, как будто ноги несли её не туда.
Лицо у неё было странное — смесь паники, удивления и какой-то тихой радости, которую она пыталась спрятать за маской испуга.
Она плюхнулась на стул, схватила мою руку и зашептала:
— Маша, я, кажется, беременна.
Я чуть не поперхнулась второй раз за вечер. Мои сомнения подтвердились. Интересно, как она?
Наташа, которая ещё год назад после развода с бывшим, на моей кухне рыдала, что её личная жизнь — это чёрная дыра, что она никогда не встретит нормального мужчину, что останется с дочкой, которая ее ненавидит, и кошками, которых у нее, пока еще, нет…
— Я только начала жить для себя! — выпалила она, но глаза её сияли так, что я сразу поняла: она счастлива. — Ты понимаешь? Только-только бабушкой стала, а тут — бац! И я теперь буду как ты: с подгузниками, с недосыпом, с вечными "мама, дай".
— Эй! — возмутилась я для порядка, но уже смеялась. — Во-первых, жить для себя для женщины — это миф, Наташа. Во-вторых, ты сейчас выглядишь так, будто выиграла в лотерею, но боишься признаться, потому что примета плохая.
Она засмеялась, и смех у неё был счастливый, дрожащий. Она взяла мою руку и положила себе на живот. Живота, конечно, ещё не было, но я почувствовала, как её ладонь дрожит.
— Страшно-то как, Маш! Я только начала привыкать к красивой, спокойной, размеренной жизни. А тут — такое.
Я сжала её пальцы. Красавчик за соседним столиком смотрел на нас с лёгким недоумением — две взрослые женщины, одна с тремя детьми, вторая с моей рукой у себя на животе, сидят и ржут со слезами на глазах.
— Слушай, — сказала я, поднимая бокал, понимая, что остаток отпуска буду пьяна в одиночестве. — Ты знаешь, что самое смешное? Сейчас я тебе завидую. У тебя начинается самое безумное, самое идиотское, самое изматывающее и самое лучшее приключение в жизни. Ты только что получила билет в мир, где ты будешь пахнуть детским кремом и забывать, как тебя зовут. Но ты сделаешь Марата таким счастливым!
Она засмеялась громче.
— Ты только что сбежала, сломя голову, из этого мира! И ты рада, что и я в него окунусь?
— Я обожаю этот мир. Просто иногда из него нужно выходить, чтобы вспомнить, что ты ещё и просто Маша. А не только мама
