Константин снова взял в руки лист для заметок.
— Нет. Зато мне кажется, что ты чересчур мнителен, Боаз. В конце-то концов, разве моя работа — это не пытаться думать мозгами врага и видеть те варианты, которые не видят другие?
— Твоя работа — это думать мозгами врага, с этим я согласен. Но когда ты, не задумываясь, выдаешь подобные факты, это наводит на определенные мысли.
— На какие, майор? На мысли о том, что я продаю информацию? На мысли о том, что я сговорился с Мустафой? Или на мысли о том, что вы, в отличие от меня, не умеете видеть на несколько ходов вперед, хоть вы и стратег, и вам досадно от того, что ваш далекий от стратегии коллега говорит вам такие вещи? Может, на мысли о том, что я быстрее вас делаю выводы? Что же, это моя работа.
Боаз поднялся и оправил пиджак. Гилад, посмотрев на него, беспокойно заерзал на стуле.
— Я предупреждаю тебя, Константин, — сказал он. — Я не люблю, когда со мной говорят в таком тоне. Может, выводы ты делаешь быстрее меня, но темное происхождение этой информации меня не устраивает. Я могу попросить тебя объяснить, откуда она у тебя, и ты мне ответишь.
— Не думаю, — покачал головой Константин. — Потому что я вправе отказаться от тобой же предложенной мне должности консультанта. А ты можешь, в свою очередь, поступать так, как хочешь. Но учти, что сделать работу над ошибками в этот раз будет невозможно.
— Давайте объявим перемирие, господа, — диполматично предложила доктор Мейер.
Но объявлять перемирие майор Толедано не собирался.
— Может, тебе припомнить все твои предыдущие работы над ошибками? — спросил он. — Вспомнить анализ просчетов неудачных операций, который на поверку оказывался обычным трепом, потому что ошибки повторялись снова и снова? Где были твои источники информации? Молчали? Не существовали? И после этого у тебя поворачивается язык что-то говорить мне насчет работы над ошибками?!
— Я не собираюсь продолжать разговор, пока ты не начнешь говорить со мной вежливо, — прохладно заметил Константин, и на лице Боаза мелькнула неуверенность. — И пока ты не перестанешь обвинять меня во всех смертных грехах. Или я пришел на трибунал?
— Ты, — Боаз поднял палец, — еще отправишься под трибунал! Твои недоговорки уже сидят у меня в печенках!
Константин поднялся.
— Прошу прощения, я вынужден оставить вас, — сказал он. — У меня много работы. А вам, майор, я советую поискать другого консультанта. Я не достоин этой важной и ответственной должности.
Майор Толедано смерил коллегу полным презрения взглядом.
— Я найду тысячу консультантов! Слава Богу, среди них не будет ни одного огнепоклонника!
В воцарившейся тишине Константин, уже было переступивший порог, повернулся и посмотрел на Боаза. Доктор Мейер положила руки на подлокотники кресла так, будто собиралась встать, а лейтенант Гордон вскочил и на всякий случай занял позицию между майором Толедано и капитаном Землянских. Но вопреки всем ожиданиям Константин просто кивнул и сказал коротко:
— Хорошего дня всем.
После чего оставил комнату совещаний.
… Майор Толедано толкнул дверь приемной главного аналитика и вошел в прохладную комнату. Сидевшая за столом Габриэль подняла на него глаза.
— Почему ты так ломишься? — спросила она.
— Ты бы предпочла, чтобы я прокрался сюда, как партизан?
Габриэль вернулась к работе.
— Партизан из тебя вышел бы отвратительный.
— Константин у себя?
— Он слушает музыку.
Майор Толедано вгляделся в лицо секретаря — так, будто хотел понять, шутит она или говорит серьезно.
— Сейчас? — спросил он.
— Да, — кивнула Габриэль. — В такой час он всегда слушает музыку.
— Меня не волнует, чем он занимается, — сказал Боаз. — Я должен с ним поговорить.
— Если хочешь получить на орехи — милости прошу, — закивала Габриэль. — Только тебе следует знать, что пришел он в отвратительном настроении. Думаю, я не должна объяснять, что это значит.
Майор Толедано поймал себя на мысли, что взвешивает все «за» и «против», связанные с идеей зайти к Константину позже.
— Подожди немного, — предложила Габриэль, видя замешательство гостя.
— Ты думаешь, я слоняюсь по коридору в поисках подходящего занятия?
— Я вижу, тебе не терпится. Ну, смотри. Если после этого он будет высказывать очередную порцию комплиментов мне, пеняй на себя.
… Обыкновенно открытые жалюзи на окнах в кабинете Константина на этот раз были приспущены, и в комнате царил приятный полумрак. Капитан Землянских сидел в кресле у стола, повернувшись спиной к двери, и на самом деле слушал музыку. Майор Толедано не считал себя знатоком классики, а поэтому не смог определить, чьему перу принадлежит данное произведение.
— Не стойте на пороге, майор, — сказал ему Константин, не оборачиваясь. — Если вы боитесь нарушить мой покой, то вам не стоит беспокоиться, я скоро закончу. Даже при закрытой двери я слышу все, что говорят в приемной.
Боаз занял свободное кресло. Хозяин кабинета до сих пор сидел спиной к нему. Точнее, он не сидел, а полулежал в кресле. Создавалось впечатление, будто он находится тут в одиночестве, и его медитации ничто не может помешать.
— Я хотел попросить у тебя прощения, — заговорил Боаз. — Я знаю, что это тебя задело…
Константин поднял руку, жестом заставляя его замолчать.
— Минуту, майор. Это мой любимый пассаж. Классическая музыка успокаивает нервы. Возьмите за правило слушать ее каждый день. Она дает возможность сосредоточиться на внутренних ощущениях. Когда вы в последний раз задумывались о том, что вы по-настоящему чувствуете и чего вы по-настоящему хотите? Обычно в душе современного человека царит хаос.
— Никакого хаоса у меня в душе не царит, — возразил Боаз. — Но у меня нет времени для того, чтобы задумываться над этим во время рабочего дня.
— Время у вас есть, майор. Вы просто не хотите тратить его на себя.
— Константин, мы можем поговорить нормально? У меня действительно нет времени.
Капитан Землянских повернул голову к музыкальному центру. Доигравший диск тихо зашуршал, останавливаясь.
— Может быть, мне сменить имя? — спросил он, обращаясь, скорее, к себе, чем к собеседнику. — Это явно ассоциируется у моих коллег с огнепоклонниками.
— Я, кажется, уже попросил у тебя прощения? — напомнил Боаз.
Константин поднялся, подошел к окну, поднял жалюзи и посмотрел на город.
— Тут жарко и душно, — уведомил он гостя и вернулся в свое кресло. — Ты попросил у меня прощения, это я уже слышал. Теперь ты можешь идти.
