мерам. Обнимаю Тосика и укладываю верхней половиной ее тела на теплый стол.
— Ты… — шипит Смирнова. — Пусти-и-и-и…
Я вижу, как дергается ее рука, как ладошка попадает в формочки с только что разлитым в них шоколадом, как сильно пачкаются ее пальцы, а вот как она, мерзавка, прокручивается подо мной, зафиксировать, к сожалению, не успеваю, поэтому получаю какао-кистью прямо в рожу.
— Ой-ой-ой! У-и-и-и! — Тузик взвизгивает и зажмуривается, словно испугавшись законной и неминуемой отдачи.
А это очень вкусно! Супер! Обалденно! У нее, конечно же, как для жалкой мелочи, чересчур тяжелая рука, но большой, почти возвышенный, талант в кулинарии. Облизываю то, что стекает с моих губ и капает ей на шею и свободную от воротниковой зоны грудь.
— Страшно? — встряхиваю распластанную подо мной. — Отвечай, Смирнова!
— Пусти-и-и, — пищит и почему-то задирает ноги, словно бежит, но только на весу.
Тузик крутит виртуальные велосипедные педали, брыкается и, упираясь запачканными в сладкое руками мне в плечи, почти самостоятельно забирается всем телом на рабочий стол.
В последнем положении я не виноват, маленькая стерва сама на это напросилась! Перехватываю мелкие сучащие перед моим носом грязные ручонки и развожу их по сторонам. Зажав запястья, прикладываю шустрые конечности о стол.
— Спокойно! — рычу, всматриваясь в ее испуганное — это несомненно — свекольное лицо. — Готовься к жестокой экзекуции, стерва! — наигранно ей угрожаю.
— К чему, к чему? — остановив мельтешение подо мной, выпучивает глазки. — Слезь с меня, козел!
Отнюдь! Все будет не так, а наоборот. Протягиваю Нию по всему столу и следом забираюсь на него, укладываясь сверху на агонизирующую — и никак иначе — девку.
— Испачкаешь платье! — вопит и пытается стряхнуть меня с себя.
Ах, так! Завожу ей за голову крутящиеся в моих тисках руки, фиксирую их одной своей, а вторую тут же погружаю в шоколад, который мы своей возней все-таки уже испортили.
— Не смей, — всхлипывает и тут же сводит губы, растягивая их в прямую линию. Теперь мычит и кривит рот.
«Пришла сладкая расплата, маленький и бешеный щенок!» — прыскаю и наношу коричневый макияж на щеки Нии. Приподнимаюсь, немного отклоняюсь, рассматриваю то, что натворил издалека, как начинающий художник, а затем губами собираю весь шоколад, который ей по лицу растер. Тоня стонет, но подставляется. Смирнова выгибает спину, сильно бьется грудью, упираясь маленькими сиськами и растирая о мое тело всегда готовые на сексуальный подвиг шаловливые соски.
— Пари хочешь, Тосик? — в перерывах между облизыванием, предлагаю.
— Какое? — подкатив глаза, с придыханием шепчет.
— Ты будешь моей.
Похоже, это шок! Возможно, даже болевой!
— Больной, чокнутый, ненормальный, — мотает головой, попадая волосами в брызги сладкого продукта, которых на столе словно блох на дворовом кобеле.
— Через пятнадцать дней ты будешь боготворить меня, Смирнова! И умолять, чтобы я по-настоящему трахнул тебя.
— Мне сейчас смешно, — она еще раз шлепает ладонью по моей щеке.
— Хочешь посмеяться после? После того, как…
— Две недели? — внезапно переспрашивает срок.
— Да.
— Условия?
Впервые в нашей практике:
— Без условий, Тузик. Я добиваюсь тебя, а если…
— А если я не поведусь на твои попытки? — подмигивает и пальцем, испачканным какао продуктом, проводит прямую линию по спинке моего носа.
— Ничего не будет. Забудем и дальше пойдем.
— Так неинтересно, Велиховчик, — внезапно шире раздвигает ноги и приподнимает таз. — Ты, как погляжу, давно созрел. А мне до чего-то подобного нужно больше времени, а не жалких две недели.
— Четырнадцать дней, Ния, и ни днем больше. Отсчет пойдет с понедельника, два дня даю нам на притирку.
— Поэтому ты зовешь меня на свидание? — приподнимает голову и тянется губами к кончику моего носа. — Иди сюда, деревянный мальчик!
Приближаюсь, склоняюсь ниже, касаюсь лбом женской переносицы и в губы ей шепчу:
— Ты влюбишься в меня, Антония! Спорим или…
— Свидание? — мечтательно произносит только это слово.
— Да, — все точно подтверждаю.
— Я согласна, — хохочет и прикусывает мою нижнюю губу.
Отличненько! Значит, по рукам!
— А теперь держись, — ухмыляюсь и прохожусь испачканными в шоколаде губами по ее тонкой шее.
— Ой, боюсь-боюсь.
Глава 21
Петр
— Сегодня не через… Хм-хм? — она подкатывает глаза и кивком указывает куда-то неопределенно вверх. — Решил проявить почтение, Петруччио?
— Очень смешно, — сквозь зубы отвечаю и странно мнусь, переступая с ноги на ногу возле открытой для меня двери.
Да уж! Мои геройства даром не прошли и будут вспоминаться, видимо, до тех пор, пока исполнитель, то есть я, не отчебучит что-нибудь иное и не перебьет первоначальный рекорд, который сам же неожиданно поставил. Случайно, случайно! Невзначай. Не знаю — честное-пречестное слово, что на меня тогда нашло, но я дважды незаконно, наглой контрабандой, с нарушением территориальных границ дворца Смирновых, посетил комнату Тоньки и оба раза — так совпало — не через центральный вход.
«Нет, нет, нет, ни в коем разе! Да ты мелкая острячка, как я погляжу» — похоже, с Юлой мы не найдем общий язык.
Никогда! Не критично и не смертельно, а как-нибудь такое горе я переживу.
— Привет, Смирнова номер один, — скалюсь ей, как идиот.
— Номер один? — удивленно изгибает бровь и надменно поднимает верхнюю губу, показывая маленький клычок.
О! Хиленькая угроза, но очевидное пренебрежение и слабенькая, но с перспективой, ненависть. Все читается и ни капли не скрывается. Но… Но… Но милой, нежной, эмоциональной и сверхчувствительной Юленьке слишком далеко до ее сестрички. Старшая красотка — мягкая и чрезвычайно человечная натура. Она скроена, заточена на общение с людьми, по крайней мере, Юла способна на сочувствие, на оказание посильной или непосильной помощи, и всегда готова подставить свое худенькое плечо страждущему и нуждающемуся в том. Юля — большое и горячее сердце этой семьи, а Тоник — холодный жесткий разум и чрезвычайно точный и продуманный расчет. Родные сестры разнятся по многим составляющим. Например, диаметрально противоположные характеры и темпераменты, внешности и собственное мировоззрение. Однако в то
