не из-за меня ли у девочки глаза красные?
— Не стыдно так про сына думать? — по-доброму усмехаюсь. — Сама ведь учила, что девушек защищать надо.
— Да я уж как-то и не надеялась, что к тридцати годам дойдет.
Тут можно понять в кого я такой шутник. В эту женщину, что едва достает мне до плеча.
Порывисто обнимаю ее и сбегаю во двор.
Хлопая по карманам, ищу сигареты, а их нет. Не купил ведь.
Усаживаюсь на лавку возле дома. Стараюсь не пялиться на окна Аниной комнаты, но получается слабо.
За неплотной белой занавеской мелькает тонкий женский силуэт. Красиво. Как будто театр теней. И воображение мое уже где-то там кружит. В комнате, за шторой.
Смотрю как зачарованный. Вздыхаю.
Эх, закурить бы…
А то так и, правда, бросить недолго.
Глава 16
Аня.
Крепкий здоровый сон — залог всему. Это я как медработник говорю.
И как человек, который и не вспомнит, когда в последний раз спал так, как сегодня. Просто без задних ног.
Это все перьевая подушка? Она почему-то в разы удобнее моей ортопедической. Мягкая такая, что отрывать от нее голову совсем не хочется. Так бы еще и потянулась, а потом глаза прикрыла и проспала до вечера. Но я, черт возьми, не у себя дома, а судя по яркому солнечному свету, что проникает в комнату сквозь белый тюль, я проспала как минимум до обеда. Тоже мне, гостья.
Поднимаюсь, быстренько застилаю кровать вязаным сиреневым покрывалом. Кое-как привожу себя в порядок. Вещей ведь никаких нет. Только то, что в сумочке завалялось: влажные салфетки, расческа, мятные леденцы и тональный крем. Он со мной всегда и везде. Сейчас тоже выручает, так удачно маскируя припухшие глаза.
Я плакала до тех пор, пока организм не сказал «хватит» и не отключился. Телефон, который я не выпускала из рук, отправляя Юрке бесконечные смс, кстати, тоже.
До сих пор не верю, что он поменял замки, фактически выставив меня на улицу без вещей и без денег. Все сбережения остались там, в квартире, в маленькой деревянной шкатулке. А без них я даже квартиру на первое время не сниму.
Внутри опять поднимается горечь и непомерный страх.
Катя сказала надо обратиться в полицию, и если добровольно Юра не объявится, то дожидаться официального разрешения ломать дверь.
А пока…
Выскакиваю тихонько из комнаты и иду на звук. Точнее, крадусь осторожно, на цыпочках.
Лешина мама возится на кухне.
На большом белом холодильнике работает радио, которому она негромко подпевает. В воздухе кружит запах чего-то жареного: блинчиков или оладий.
— Доброе утро! Или уже день, — неловко здороваюсь.
— Доброе утро, Анечка, — приветливо отзывается Зоя Васильевна, так она представилась вчера. — Ты вовремя. Я как раз чай заварила и блины дожариваю. Или ты кофе пьешь?
Обычно я и правда начинаю день с кофе. Но сейчас готова пить все, что нальют.
— Вы простите, что вчера свалилась вам как снег на голову, — говорю виновато.
Мне правда безумно неловко. Я даже у Юльки с ночевкой ни разу не оставалась. А тут… Посреди ночи… Да и еще и к чужим людям.
— Что ты, Анечка! Мне за радость.
— Давайте я тогда вам чему-нибудь помогу?
На белой плетеной скатерти уже стоит пиала с вареньем и три кружки. Красные, в белый горошек. У нас дома тоже такие. И от этого совпадения как-то тепло на душе становится. Или это от доброго взгляда Зои Васильевны?
Она так открыто мне улыбается, будто родственнице, которую не видела много лет.
И точно также со мной беседует. Как с давней знакомой, с которой есть о чем поговорить.
— Ты, кстати, блины с печенью ешь? Леша их просто обожает. Вот я и накрутила, но тебе могу быстро с творогом сделать.
— Я…
В носу отчего-то начинает щипать. То ли от простой человеческой заботы, к которой я не привыкла. То ли от мысли, что Андрей не ел печень. И мой папа тоже. Неужели есть мужчины, которые к ней неравнодушны?
Я быстро моргаю, чувствуя как глаза увлажняются, а Зоя Васильевна, видимо, понимает по-своему.
— Анют, ты на Лешу не сердись, если что. Он иногда резок бывает, но сердце у него доброе.
— Эм…
Она думает, что мы пара? Ведь вчера и Леше что-то похожее говорила. Чтобы не обижал меня, а он хмыкнул: «кто еще кого обидит».
— Я уже это поняла. Ваш сын очень выручил меня, Зоя Васильевна. Спасибо большое.
Как-то незаметно мы с ней присаживаемся за стол, передо мной появляется кружка ароматного липового чая и меня вдруг прорывает. Я рассказываю про всё, где болит.
Про то как погиб Андрей, как его хоронили со всеми почестями, как посмертно представили к награде, про проблемы с его братом, про то, что я не хочу возвращаться домой, но похоже придется.
Она слушает, молча, и смотрит так … Будто понимает. Не жалеет, не сочувствует, а именно, будто знает то, о чем говорю, не понаслышке.
Сколько слов соболезнования я слышала, не сосчитать. Искренних и не очень. Тех, что заставляли обливаться слезами и тех, которые звучали фоном.
Коллеги, знакомые, сослуживцы Андрея, они мне все сочувствовали.
Только мне было мало их сочувствия, черт возьми! Мало!
А вот сбивчивого, но такого настоящего разговора с посторонней женщиной оказывается в самый раз.
Мы обе плачем, отпуская свою боль.
Потом обнимаемся.
Потом Зоя Васильевна показывает мне свои картины. Она вышивает бисером. В спальне, где я спала, мой взгляд тоже зацепился за пару — мужчина и женщина, которые словно сливаются воедино. Очень красиво.
— Обязательно нужно иметь занятия для души, Анют. Чтобы окончательно не потерять себя.
Киваю, понимая, что кажется, я уже потеряла.
— А оставайся еще у нас, хоть на пару дней? — вдруг просит Зоя Васильевна.
Не предлагает из вежливости, не говорит как за между прочим, а именно просит. Так, что у меня язык не поворачивается отказать.
Глава 17
Аня.
Мысль хоть ненадолго задержатся в доме, где так легко и свободно дышится, кажется самой верной.
Но я всё же не отвечаю на предложение погостить ни «да», ни «нет». Я просто помогаю Зое Васильевне убрать со стола.
А после, будто это было запланировано, мы вместе идем пересаживать цветы.
Почти все подоконники в доме заставлены горшками с фиалками.
Их целое море: розовых, желтых, белоснежных, как снежинки, или темно-бордовых, будто дорогой бархат. И те, что уже не цветут мы рассаживаем.
— Сейчас золой
