талии, и провести ладонью по спине, отходит подальше и бросает в меня тяжелый мяч. Не сильно, без напора.
Я ловлю... чудом, и попутно жалею о вырвавшихся из меня словах. Не соображаю совсем. Воздух между нами превращается в тягучий мед, не давая мозгам работать нормально.
Пальцы дрожат, я вспоминаю обрывочные фразы тренеров в спортивной школе, что целиться надо в угол над корзиной и все такое, привыкаю к шершавой поверхности мяча, отбивая снаряд об пол. Задерживаю дыхание, переступаю с ноги на ногу и...
— Бу! — Громко смеется Зарипов, резко топнув ногой и изрядно меня напугав.
Естественно, моя попытка сорвалась. Мяч и до корзины не долетел, долбится на арене, пока не останавливается у стены.
— Это нечестно, — разворачиваюсь к баскетболисту. — Зачем ты это сделал?
Меня до глубины души возмущает его ледяное спокойствие и иронический прищур из-под густых черных ресниц.
— А в условиях никто не говорил про честность, детка, — выдыхает он, прикусывая губу.
— Тогда я нечестно отказываюсь, Матвей, — злюсь и одновременно испытываю тревожность. — Прости, из памяти вылетело, какой ты.
Отдаляюсь, гордо взмахнув волосами, и намереваюсь вернуться в танцевальный зал. Закрыться, чтобы брюнет не вломился, может покричать. А то меня буквально распирает, глядишь, охранник услышит мои гневные вопли.
И делаю большую ошибку. Зарипов свою добычу просто так не отпускает. Ему же мало меня унизить, хочется добавить, добиться своего.
За спиной раздаются его поспешные шаги, я ускоряю темп и едва не срываюсь на бег. Но куда мне до развитого спортсмена?
Чувствую, как он привычным жестом хватает меня за руку, рывком разворачивает и прижимает к стене, второй рукой хлопает приоткрытую дверь на лестницу.
— Какой я? — придавливает всем телом и требует ответ на свой вопрос.
— Отвали, — делаю попытку вырваться. Я словно холодею. Мне страшно, и в то же мгновение волнующе. — Отвали, или я закричу.
Парень закатывает глаза. В сумерках зрачки будто в кошачьи превращаются. И его вальяжная улыбка снова напоминает хищную.
— Мне казалось, мы это проходили, — насмешливо отзывается Матвей, не пряча сарказма в голосе. — Кричи, тебя там не услышали, а здесь непременно кто-то кинется спасать.
— Да чего ты привязался? — дергаюсь в его руках.
— Так какой я, Кира? — не реагирует Зарипов.
— Бабник, обманщик, мажор, — начинаю, а заканчиваю совершенно другими словами, которые не красят ни его, ни меня.
Взгляд Матвея мрачнеет.
— Высказалась?
— Да, — нервно выпаливаю, — все? Доволен? Отпусти.
— Нет, детка, — хмурится Зарипов. — Такая отличница, а старую поговорку не выучила. Долг платежом красен.
Прежде чем я успеваю взорваться, он наклоняется. На затылок ложится чужая ладонь, зарываясь в моих светлых прядках. Губы накрывают мои, и я ощущаю незнакомый соленый привкус пота, потому что в зале он явно не один час, обветренную кожу. Матвей крепко держит, не позволяет отстраниться. На каждый рывок в сторону отвечает жестко, с лихвой. И я поддаюсь.
Не планировала, не хотела этого, но все получается как по волшебству. Аккуратно касаюсь его языка своим, ловлю новые эмоции, спрятанные до этого мгновения очень глубоко.
Мне хочется и наказать его, и послушно следовать.
Ловлю момент, как горячие пальцы пробегаются по пояснице, забираются под узкий топ. Ловлю, и прихожу в себя.
— Хватит! — толкаю его в грудь, пусть и не сдвинув здоровяка с места. — Ты свое получил, выпусти меня.
Матвей томно дышит, отодвигается, вытаскивая из кармана ключ, потом лениво произносит.
— Выпущу, я в отличие от тебя, свои обещания выполняю. И, кстати, в отличие от тебя, не лгу. Давай по твоим обвинениям разберемся.
— В отличие от меня?
Как ему удается за половину секунды довести меня до белого каления одной брошенной фразой? Где я неправа? Рядом с ним я не человек, а высоковольтный провод. Одна буква, и я загораюсь искрами, всегда яростными.
— Давай, — фыркаю, — только сядь подальше.
Устраиваемся прямо на полу. Я откидываю голову, избегая любопытных взглядов Зарипова, и пялюсь в окно. Уже довольно темно, осознаю, что мама вернулась домой и определенно волнуется.
Губы продолжают гореть, очень хочется провести по ним пальцами и убрать наваждение. Но если поддамся, Матвей будет напирать сильнее.
— Начинай, — бурчу себе под нос, — или твоя цель состоит в том, чтобы продержать меня в зале до утра?
Парень морщится.
— Что ты там наговорила? Бабник, обманщик, мажор?
Я не отвечаю, сутулюсь, подбираю коленки и кладу на них подбородок, готовая выслушивать его оправдания.
— Бабник? — он загибает первый палец. — Возможно, правда, я ни одной девчонке ничего не обещал. Но и два свидания в один день не назначаю. Никого не напоминает, а, Кира? Сейчас и до обманщика доболтаем, точнее, до одной обманщицы.
Нутром чувствую, что на его языке вертится другое слово. Но он высказывается осторожно, подбирает аккуратные фразы, лишь бы я не психанула окончательно.
А я ведь близка к банальной женской истерике.
— Два свидания? — безумно хочется его толкнуть, стереть эту приторную улыбку. — Ты меня буквально заставил.
— А ты сбежала, ничего не объяснив, — взгляд Матвея каменеет. — Просто свалила и занесла меня в черный список.
— Потому что ты бросил меня одну? — истерично дергаю себя за прядь волос, а после наматываю ее на запястье. — Оставил ждать, как верного щеночка? Ты меня за кого принимаешь? За свою Веронику?
— Я был занят, — рявкает Зарипов.
— Тогда не звал бы, — отзываюсь ему в тон.
Парень тяжело вздыхает и резко меняет тему разговора.
— Веронику не упоминай. Завтра с ней разберусь.
— Что? Зачем? — смешиваюсь я.
Теперь баскетболист смеется не фальшиво, а вполне искренне. Не зло, больше удивленно. И этот смех раздирает грудную клетку на две негодующие половинки. Чего смешного я сказала?
— Детка, ты настолько наивна? — он придвигается ближе, внимательно всматривается в мое лицо.
Подается вперед, но я отстраняюсь, испугавшись, что поцелуй может повториться. У меня и со значительного расстояния мозг превращается в расплавленное мороженое. Лицо рядом с ним покрывается алыми пятнами.
И кажется, мой дерганый вид, его забавляет. Словно назло, с плеча слетает тонкая лямка топа.
Матвей все видит, непринужденно возвращает на место. В глазах застывают развязные искорки, и складывается впечатление, что он меня раздевает. Мысленно и совершенно бесстыдно.
Но это длится всего мгновение.
— Это Ника тебя заперла или кто-то по ее просьбе, — лениво бросает он.
— Вот же мразь, — по-детски хлопаю себя по губам. — Зачем ей?
Действительно, не соображаю. Меня и сама Ахматова предупредила, чтобы я осторожничала, а я... Видимо, это мой интеллект ограничен.
Расстроившись, я встаю. Догадываюсь, что в планы Матвея входила более продолжительная беседа, но весь спортивный комплекс за секунду мне осточертел.
Вероника не состоит ни
