надеваю маску шефа. Шутить в любом случае лучше, чем плакать. — Приступаем к созданию шедевра.
— Вот это ты замахнулась! — присвистывает Реня, выкладывая кусочки селедки на тарелку и попутно подъедая ее.
— А что? — отбиваю я, опуская на плиту сковородку. — Вот увидишь, наши бич-бутерброды еще войдут в историю, как пример высокой кухни в условиях кризиса.
— Да-да, — важно кивает подруга.
— Слушай, я, наверное, еще картошку по-деревенски в духовку поставлю, — прикидываю, пока набираю воду в кастрюльку, чтобы отварить яйца. — Как ты эту селедку без ничего ешь?.. Плохо не будет?
— Не, нормально, — заверяет Ривкерман. — Но картошку поставь! О-о, а у меня же еще шоколадка в сумке есть! И давай уже откроем вино! Что мы как это… Где штопор?
Минут сорок спустя на столе красуются те самые бутерброды, парующий картофель, полбутылки вина и жалкие остатки селедки. Шоколадку, как и первую часть просекко, мы уничтожили в процессе готовки, весело препираясь, чем лучше всего закусывать полусухое.
— Может, расскажешь о месяцах своего, как ты сама выразилась, скитания? — тихо интересуется Реня уже после трапезы, когда темы для разговоров иссякают. Голос мягкий, но слышится в нем настойчивое любопытство. — Ты бросила престижный ВУЗ, друзей, бабушку… — припоминает, задумчиво поглаживая ножку бокала. — Никто из нас не мог выйти с тобой на связь. Знаешь, как это было страшно? Тем более после того, как тебя чуть не убили.
Я медленно откладываю вилку, ощущая, как испаряется легкость вечера и возвращается вся тяжесть бытия. Отблески лампочек на бокале с вином вдруг начинают раздражать, но глаза попросту неуда деть.
Напрягаюсь всем телом, но молчу.
А Ривкерман продолжает:
— Я сейчас не упрекаю. Не пытаюсь вызвать у тебя вину. Просто хочу понять… Что случилось? Все из-за Фильфиневича? Неужели у тебя к нему настолько глубокие чувства? — спрашивает с веским недоверием. И так как я не отвечаю, слабо усмехаясь, воскрешает недавнее прошлое: — Я помню, как в самом начале вашего знакомства ты смеялась и говорила, что он исключительный придурок. Что таких даже не найти больше. Ты называла его королем! Королем придурков!
Эти слова цепляют меня за живое.
— Ну да, и что? Придурок и есть! — разрываю воздух выкриком, которого сама от себя не ожидала. — Но это не отменяет сводящего с ума притяжения! Ты понимаешь, о чем я? Ты понимаешь?! — выпаливаю, подключая к власти голоса еще и энергию рук, сотрясающих пространство в поисках истины. — Ты понимаешь?.. — в третий раз уже на выдохе, будто на краю истощения. Со всхлипом проваливаюсь в эти проклятые чувства. — Даже сейчас, когда у него ребенок на подходе… Я отчаянно борюсь с этим притяжением! Так отчая-я-яно… — разбиваясь в эмоциях, начинаю заикаться. — Уехала из-за него… Все бросила! Думала, расстояние поможет. Ну знаешь… С глаз долой, из сердца вон. Но это чувство… Эта адская сила… Никуда не уходит! Она сжигает меня. Сжигает дотла! — саму себя этим признанием оглушаю. — Я ездила по стране… Из города в город… Перебиваясь случайными заработками… Гуляя, изучая людей… — тараторю сбивчиво, перманентно задыхаясь. — Искала место, где смогу приткнуться, успокоиться и найти себя… Но такого нет… Ты понимаешь, Реня? Во всей стране такого нет! — тоном показываю, как саму шокировало это открытие. — Меня тянуло в Одессу, словно я к ней пуповиной привязана… — голос превращается в стремительный шелест. Глаза навыкате. — Да что там пуповина… Цепями! Но я держалась. Знаешь, Реня… Я держалась! — настаиваю яростно. — Если бы не Ясмин, сдохла бы где-то там, но не вернулась! Вот и вся правда… — закончив, сосредотачиваю расфокусированное внимание на потрескивающем фитиле свечки.
— У меня нет слов… — кое-как выдавливает Ривкерман. — Я не понимаю, за что его лю…
— Давай спать, — тарабаню я, резко выскакивая из-за стола.
И сразу несусь в спальню.
— А как же уборка? — кричит мне вслед Реня.
— Утром уберем. Ты только свечи погаси.
Пока она там возится, стелю свежее постельное белье и переодеваюсь в пижаму.
— Не думай, что я тут сама убираюсь, — доносится ворчливое из кухни. — Не на ту напала… Просто не хочу, чтобы продукты испортились. Мыть посуду я не буду!
— И не надо, — улыбаюсь себе под нос я.
Ложусь, когда в коридоре, наконец, раздаются шаги.
Рената появляется в спальне с двумя бокалами.
— Оставлять недопитое нельзя, — отвечает на мой вопросительный взгляд.
Я вздыхаю и откидываю одеяло, помогая ей благополучно забраться в постель. Следующие пару минут мы молча пялимся в потолок и потягиваем остатки просекко.
— Вот казалось бы… — сетую я. — В квартире холод собачий, а вино нагрелось.
— Хоть кому-то тепло.
— Не кому-то, а чему-то! — душню я. — И вообще… Вину не может быть тепло!
— Не занудствуй, — брякает Реня, убирая пустой бокал на тумбочку и принимаясь раздеваться. — Дашь мне что-то?
Я отставляю свою тару и швыряю в нее ранее приготовленной махровой пижамой.
— Лови, — толкаю постфактум.
Подруга фыркает.
— Хочешь, чтобы я упарилась?
— Пар костей не ломит, — философствую я. — Впрочем, здесь и он тебе не грозит.
— Эх… Ладно.
Как только Ривкерман одевается и падает на подушку, я выключаю свет.
— И все же я скажу, Лия, — говорит, когда ко мне уже подкрадывается сон. — Я горжусь тобой. Ты смелая и очень сильная. Сильнее, чем ты сама думаешь.
Эти слова заставляют мою грудь сначала сжаться, а затем расправиться, будто сердце качает воздух вместо крови. Закусывая губу, я медленно вдыхаю, стараясь удержать накатившие эмоции.
— Реня… — пытаюсь что-то сказать, но голос предательски дрожит.
— Спи, — перебивает меня Реня, поворачиваясь на другой бок. — Завтра опять делать этот мир лучше, — напоминает, зевая. — Кроме того, нам предстоит разработка сразу двух планов: а) как избавиться от Петра Алексеевича? и б) где найти агента?
Я улыбаюсь в темноту, чувствуя, как по щекам скатываются слезы.
— Спокойной ночи, — шепчу, зарываясь поглубже в подушку.
— Споки…
Однако ко мне сон, будто забыв напрочь дорогу, долго не приходит. И дело не в нарисовавшейся проблеме с начальством. После вина мне на него вообще плевать. Проблема в проникающем в мое затуманенное сознание Фильфиневиче. Я вспоминаю его взгляд — холодный и острый, как та шашка, которой он когда-то разносил не только врагов, но и меня — мою волю, мой разум, мою душу.
Почему он? Почему всегда он? Почему даже спустя столько времени он продолжает владеть мной?
Сегодня я умирала и возрождалась на сцене, проживая безумнейшие трансформации, буквально разрывая себя на куски. У Димы на глазах. А он вызвал меня на приват и в очередной раз растоптал.
— Ты всегда видишь только себя, чувствуешь исключительно себя и до чертовой бесконечности себя же жалеешь, — захлестал с ледяной
