Измена. Перекроить жизнь - Ева Шах

Я замерла. Внутри всё оборвалось.

— Что? — переспросила я тихо.

— А ты думала, это останется в тайне? — он усмехнулся. — Весь город говорит! Снежана Громова, бывшая жена владельца «Sobolev Fashion House», теперь любовница критика Гордеева. Очень удобно, правда? Постель — в обмен на контракт.

— Как ты смеешь! — выкрикнула я, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. — Как ты смеешь такое говорить?! Я работаю! Я создаю коллекцию! Я — дизайнер, чёрт возьми!

— Дизайнер? — он рассмеялся. — Ты — никто! Ты была никем и останешься никем! Без меня ты — ноль! Я создал тебя, Снежана! Я дал тебе дом, деньги, статус! А ты... ты посмела уйти! Посмела забрать детей! Посмела работать на этого...

— Договорите, — раздался спокойный голос из-за спины Андрея.

Мы обернулись.

В коридоре стоял Гордеев.

Спокойный, холодный, опасный. Глаза — как лёд. Руки в карманах брюк. На лице — ни одной эмоции.

— Договорите, Соболев, — повторил он. — Кто я? Выскочка? Ничтожество? Человек, который спит с вашей бывшей женой? — Он сделал шаг вперёд. — Давайте, не стесняйтесь. Я хочу слышать это в лицо.

Андрей побледнел. Но не отступил.

— Вы — никто, Гордеев, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Критик, который возомнил себя Богом. Вы ничего не создаёте, только разрушаете. Вы — паразит на теле индустрии.

— Возможно, — кивнул Гордеев. — Но я хотя бы не бросаю своих детей. Не изменяю жене с моделями. Не унижаю женщину, которая родила мне двоих детей. — Он посмотрел на Андрея в упор. — Вы — ничтожество, Соболев. И весь город это знает. Просто молчат. Потому что боятся. А я — не боюсь.

Андрей сделал шаг к Гордееву. Я видела, как сжались его кулаки.

— Ты... — начал он.

— Выйдите вон, — перебил Гордеев. — Сейчас. Добровольно. Или я вызову охрану. И полицию. За незаконное проникновение. — Он усмехнулся. — Ваша репутация и так пострадала после того инцидента во дворе. Хотите добавить ещё один скандал?

Андрей замер. Я видела, как он колеблется — ударить или уйти. Потом он посмотрел на меня. В его глазах — ненависть.

— Ты ещё пожалеешь, Снежана, — сказал он тихо. — Ты ещё вернёшься. Ко мне. На коленях. Будешь умолять, чтобы я взял тебя обратно. — Он перевёл взгляд на Гордеева. — И ты, Гордеев, пожалеешь. Я уничтожу тебя. Твой журнал. Твою репутацию. Твою карьеру. Ты станешь никем.

— Я уже никто, — ответил Гордеев. — И мне это нравится.

Андрей развернулся и ушёл. Его шаги гулко стучали по коридору, пока не затихли в лифте.

Тишина.

Я стояла, прислонившись к стене, и чувствовала, как дрожат колени. Слёзы текли по щекам — я не могла их остановить.

— Кононова, — сказал Гордеев, подходя ко мне. — Идите в кабинет.

Я кивнула, развернулась и пошла. Ноги не слушались, я спотыкалась, чуть не упала. Он поддержал меня за локоть. Рука у него была тёплой.

В кабинете я села на стул, уронила голову на руки. Плечи тряслись. Я ненавидела себя за эти слёзы. За слабость. За то, что он снова смог меня задеть.

— Пейте, — сказал Гордеев, ставя передо мной чашку с чаем. — Сбор. Успокаивает.

— Откуда вы знаете, что я люблю травяные чаи? — спросила я, поднимая голову.

— Нина рассказала, — ответил он, садясь напротив. — Она сказала, что вы пьёте такой чай, когда нервничаете.

— Нина слишком много говорит, — пробормотала я, беря чашку. Чай был горячим, сладким — с мёдом.

— Она волнуется за вас, — сказал Гордеев. — Мы все волнуемся. Вы — наша надежда. Если вы сломаетесь — мы все сломаемся.

— Я не сломаюсь, — сказала я твёрдо. — Я уже сломалась. Десять лет назад. Теперь я только собираю осколки.

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— Знаете, — сказал он. — Я думал, что женщины в вашей ситуации — либо плачут, либо пьют, либо ищут нового мужчину. А вы... вы работаете. Вы рисуете. Вы создаёте. — Он усмехнулся. — Это восхищает.

— Не восхищайтесь раньше времени, — ответила я, вытирая слёзы. — Я ещё могу разочаровать.

— Не разочаруете, — сказал он. — Я в вас верю.

Я подняла на него глаза. В его взгляде не было жалости. Было что-то другое — твёрдое, надёжное, как скала.

— Спасибо, — сказала я. — За защиту. За то, что вступились.

— Не за что, — ответил он. — Я не люблю, когда в моём доме обижают моих сотрудников. — Он встал. — Отдыхайте. Через час жду вас на летучке. Нужно обсудить название бренда и логотип.

Он вышел. Я осталась одна.

Сидела, пила чай, смотрела в окно. За стеклом — Москва, серая, холодная, равнодушная. Но где-то там, за облаками, светило солнце. Я его не видела, но знала, что оно есть.

— Ты не сломаешь меня, Андрей, — прошептала я. — Ты уже сломал. А теперь я собираю себя заново. И буду сильнее. В сто раз сильнее. — Я допила чай и поставила чашку на стол. — И ты ещё увидишь, как я взлечу. И подавишься своей злостью.

Я взяла планшет, открыла эскизы. Тринадцать образов. Тринадцать шагов к свободе.

Я начала рисовать четырнадцатый.

Глава 6. Разговор по душам, или Как мы с Гордеевым чуть не перешли черту

Летучка закончилась в семь вечера.

Артём ушёл первым — сказал, что у него свидание, и попросил больше не звонить ему до утра. Лена ушла следом, пообещав завтра принести список инфлюенсеров, которые «точно захотят носить ваши вещи, Снежана, вы только не облажайтесь». Костя, как всегда, пробурчал что-то про ткани и скрылся в своей лаборатории.

Я осталась одна в конференц-зале. Сидела, смотрела на пустые стулья, на разбросанные бумаги, на остывший кофе в чашках. Голова гудела — столько информации за один день, столько имён, цифр, планов. Но внутри — странное, пьянящее чувство. Я делаю это. Я реально это делаю.

— Вы всё ещё здесь?

Я подняла голову. Гордеев стоял в дверях. Чёрный свитер, джинсы, лёгкая небритость. В руках — две чашки кофе.

— А вы? — спросила я, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее.

— Я здесь живу, — напомнил он, входя. — Вы же знаете.

Он поставил одну чашку передо мной, вторую взял себе. Сел напротив — не во главе стола, как на летучке, а рядом. Близко. Так близко, что я чувствовала запах его парфюма — терпкий, с нотками кожи и апельсина.

— Поговорим? — спросил он.

— О чём? — спросила я, беря чашку. Кофе был горячим, крепким, с молоком — именно таким, как я люблю. Откуда он