для себя. А я убедилась в очередной раз, что в любой профессии можно получить выгорание. И мне даже жаль Аделину, что ей приходится сталкиваться только с мрачной стороной этого мира.
Развод — это всегда чья-то боль. Обиды, нервные срывы, и чаще всего — это женщины.
— Даже странно, что Соколовский решил снова обратиться ко мне, — уже собирая свои вещи в портфель, как бы невзначай бросает Аделина.
— Почему? — спрашиваю на автомате и совсем не ожидаю её ответа.
— Когда-то я занималась и его разводом, — отвечает Аделина, вгоняя меня в шок. — И это было одно из самых ужасных дел, что я когда-либо вела. Да ещё и выиграть его так и не смогла. Гордею пришлось отдать своей бывшей добрую долю всего, что у него было. А ведь это она ему рога наставляла на регулярной основе.
— Это ужасно, — произношу я севшим голосом и перевожу взгляд на Соколовского, что как раз в этот момент смотрит на меня.
— Всё бывает, — говорит спокойно Аделина. — Тогда мы договорились. Я сама займусь передачей всех документов в суд. От тебя только требуется, чтобы ты мне всё вовремя высылала на почту. До встречи, — она прощается со мной и, махнув Соколовскому, уходит из ресторана.
А я пребываю в каком-то лёгком шоке. Я же даже никогда не интересовалась личной жизнью Соколовского. Для меня он холостяк, который уже и не изменит своих устоев. А все его похождения — это блажь.
Мама всегда тыкала в то, что если мужчина до сорока лет не женат, то это не проблема женщин, это проблема мужчины. Значит, с ним что-то не так.
Но получается, что у Соколовского был такой опыт. И не просто опыт. А ведь я думала, что он ничего даже понять не может. И все эти Кати-Вали-Гали только его загоны. Не может он быть верным. Не заложена в нём эта функция.
Да и как на мужчину я на него просто не смотрела, как бы девчонки мои не подкалывали меня. Все те мысли, которые где-то зарождались ещё с начала моей работы на Соколовского, жестоко обрубала. И ведь я убедила себя, что счастлива.
Самовнушение — это не панацея! Теперь я могу это смело заявить. Нельзя жить только на том, что сама себе нарисовала. Ничего не получится из этого. Вся картинка со временем потрескается, и кусочки её ранят. Причём ранят всех и сразу.
— Машенька, ты пообедала? — спрашивает Соколовский, слишком неожиданно оказываясь рядом.
Я настолько погрузилась в свои мысли, что не услышала, как он подошёл.
— Я не хочу, спасибо, — улыбаюсь Соколовскому, смотря на него совершенно другим взглядом.
— Ну нет, — качает он головой, присаживаясь рядом. — Мне нужно, чтобы ты была полна сил и энергии.
— Гордей Захарович, вы меня простите, но я вынуждена буду просить вас, чтобы вы меня отпустили домой пораньше, — и пока я всё это говорю, выражения лица Соколовского превращается из расслабленного в напряжённое.
— Машенька, что-то не так? — спрашивает он серьёзно.
— Всё нормально, — отвечаю я. — И я благодарна вам за то, что вчера забрали нас к себе. Но сегодня мы поедем с детьми домой.
— Машенька, — Соколовский напряжён так, что даже воздух вокруг нас меняется, — сегодня вы точно никуда не поедете. И не потому, что я тиран и не выпускаю прекрасных девушек из своей башни. Ваша квартира ещё не приведена в порядок.
— Гордей… — но договорить мне не дают, перебивая, да ещё и накрывая мою руку огромной мужской ладонью:
— Машенька, я не маньяк и насильно никого удерживать не буду, — голос ровный, но напряжение не уходит. — Но мне так спокойнее. Да и тебе, как заботливой маме, нужно в первую очередь подумать о детях.
— Я о них и думаю, — вставляю я нервно. — Что они подумают обо мне? Какая же я мать, что привела их в чужую квартиру…
— Ну квартира, может быть, и чужая, а вот я твоих детей знаю намного лучше, чем твой муженёк, — отвечает Соколовский, снова перебивая.
А вот это больно. И не пойму, почему я чувствую это. Хочу выдернуть руку, но Гордей не отпускает. Его взгляд какой-то странный, или я просто не привыкла замечать на себе их.
— Гордей Захарович, мой муж…
— Бывший! — снова перебивает он.
— Да перестаньте меня перебивать, — злюсь я. — Он ещё не бывший, хотя смотря с какой стороны посмотреть, — добавляю и сама понимаю, что права. — Каким бы он ни был, он отец моих детей.
— Биологический, — и снова эта раздражающая вставка.
— Соколовский, — не выдерживаю я и впервые позволяю себе назвать босса при нём же по фамилии.
— Давай сыграем в игру: я тебе сейчас называю пять фактов о Даше и Гоше, а потом ты уточняешь их у своего… бывшего, — со злостью произносит босс, но злость эта появляется в его голосе только при упоминании о Сергее.
— Не нужно, — шепчу я, и не потому что боюсь.
Точнее, я боюсь! Боюсь того, что Гордей и вправду знает обо мне и моих детях намного больше, чем Сергей.
А внутри от осознания, что я столько лет жила с человеком, которому абсолютно всё равно на меня, на детей, на семью, всё покрывается ледяной коркой. Сергей жил только для себя. И сейчас продолжает так делать.
— Давай пообедаем, Маш, — не приказывает, не утверждает, а именно просит Соколовский.
Смотрю на него несколько секунд и наконец-то заставляю себя кивнуть. Соколовский расплывается в такой улыбке, что у меня сердце удар пропускает. А так вообще может быть?
Он подхватывает мою руку и целует её тыльную сторону, не сводя с меня взгляда. Всё слишком сложно и странно. Но я ведь просто пообедаю. Это же не нарушает рамок приличий.
Глава 16
Время — очень относительное понятие. Я никогда не задумывалась над этим. Да и времени не было. Парадокс, ничего не скажешь. Но сейчас, когда хочется, чтобы оно пробежало быстро или вообще перенесло меня в тот момент, когда весь этот ад закончится, время не ускоряется, а наоборот — замедляется.
Мы уже неделю как вернулись с детьми домой, но кто бы знал, какой это был бой. Соколовский не хотел нас отпускать, каждый раз ударяя новыми аргументами по моим нервам все три дня, что мы жили у него, пока он сам лично не убедился в том, что дверь у нас в квартире заменили. Замки, целых два, поставили. И весь подъезд предупреждён, что Сергей не имеет права сюда являться.
И вот сейчас я сижу на кухне, освещённой
