Переживает за спокойствие и благополучие? Боится, как бы мы с еб. аном не задрались? Караулит нас!
— Ее зачем? — спрашиваю, насупив брови и не сводя с Нии глаз.
— Что?
— Это месть? — перевожу на него взгляд, наполненный гневом, почти яростью.
— Я полагал, что ты умнее, Велихов.
А я считал, что до сего момента работал с человеком, а не дерьмом, пытающимся утвердиться за счет физически и эмоционально слабого человека, за счет девчонки, у которой с этим магазином сердечная связь и полное взаимопонимание.
— Убирайся! — сжимаю кулаки.
Мантуров поворачивается и не спеша выходит из магазина, который намерен похоронить под бумажной кипой судебных предписаний.
Озираюсь по сторонам. Все движется и копошится, раздражает, злит и заставляет дичь творить, повышая голос, выкрикивать ругательства.
— Что вы ищете? — ору суетящимся туда-сюда «экспертам».
На меня совсем не обращают внимания, но въедливо и высококлассно выполняют свои непосредственные обязанности, заглядывая в углы и мусорные корзины.
Тоник тормозит движение, застывает в дверном проеме, напротив меня, громко охает, спрятав мордочку в ладонях, всхлипывает и проклинающую молитву причитает.
Ей больно. Неприятно. Паршиво. Она страдает только от присутствия посторонних в ее святая святых, там, где Тосик чувствует себя счастливой и в полной безопасности. Размашисто шагаю в служебное помещение. Смирнова вскрикивает, когда хватаю ее за руку и начинаю тянуть в личный кабинет. В то место, где мы могли бы поговорить наедине, без посторонних в стерильных халатах.
— Послушай меня, — шепчу, прикрывая за собой дверь. — Тоня?
— Это конец! — запустив пальцы в волосы, стрекочет. — Все! Они… Они нас похоронили. Я отменила все заказы, закрыла перед клиентами входную дверь, потому что они, — вытянув руку, указывает в неопределенном направлении, намекая на тех, кто сейчас хозяйничает в торговом помещении, — приперлись и сказали, что… Меня фактически обвиняют в неаккуратности и несоблюдении санитарных норм, а также намекают на нарушение технологического процесса. Петя, у меня нет диплома. Я не училась официально. Не заканчивала кулинарных техникумов или торговых институтов. Я не повар, не технолог, не кондитер. Я самоучка, получившая сертификаты в интернет-пространстве, участвуя во всевозможных конкурсах и мастер-классах. Я не специалист. Я выскочка, которая нарушает технологию приготовления. Я травлю людей! Понимаешь?
— Неправда, — еле двигаю губами, хриплю и не могу повысить голос, чтобы донести до ее ушей одну простую мысль. — Ты ни в чем не виновата. Мы разберемся. Нужно время. Уверен, что это ошибка. Обыкновенная…
Но мерзкая и до боли ощутимая! Расследование затянется, а тут как раз этот факт смерти и подобен.
— Моя кухонное пространство признано… Петя, они сказали, что там нарушены габариты. Что я не имею права занимать это помещение, что оно не предназначено для тех целей, которых я тут достигаю. Что я…
— Тихо-тихо, — неуверенно обхватываю женские плечи и подтягиваю Тоника к себе. — Мы со всем разберемся. Обещаю.
— Весь персонал погонят на медицинское освидетельствование. Я не понимаю. И девяти месяцев не прошло, как мы все это проходили. Неужели кто-то принес заразу? Егор сказал, что заболели дети. Дети! — пищит Смирнова.
А это значит, что соответствующее время подошло? Ах, как не вовремя, хотя… Я чист, здоров, но под наблюдением. То есть, когда лаборантишки начнут рассматривать чашки Петри, установив их на предметное стекло под микроскопом, то обязательно найдут следы лечения и продукты жизнедеятельности микроорганизмов, которые я с большим трудом извел. Я должен ей все рассказать, признаться в том, что был болен, что бессовестно подтасовал результаты несуществующих анализов, которые якобы сдавал для оформления санитарной книжки, купил необходимые справки и влился в коллектив, будучи нехорошо больным. Ведь если сволочь начнет копать целенаправленно под меня, то естественно всплывет тот факт, что я сбежал с прошлого места жительства, будучи поставленным на учет по неблагонадежному состоянию здоровья, угрожающему окружающим меня людям, что я долгое время игнорировал лечение и не придавал значения серьезности поставленного мне еще там, за бугром, диагноза, пытался избежать всего, что мне настоятельно рекомендовали и предписывали. Я бравировал своим здоровьем, ставя на кон чужое благополучие и спокойствие. Егор, пожалуй, прав:
«Я преступник!» — ну вот, себе признался, теперь осталось Нии обо всем спокойно рассказать.
— Тонь, — подаюсь немного на нее, — послушай меня, пожалуйста. Сможешь?
— Что? — Смирнова будто отмирает.
— Никого таскать никуда не будут.
— Это не смешно! Пусти, — начинает дергать плечами, пытаясь избавиться от меня. — Больно, Велихов! — взвизгнув, подпрыгивает на месте.
— Мы справимся с этим, — держу крепко, — я обещаю тебе, что никто не пострадает…
Кроме меня, конечно!
— Самоуверенность — твоя отличительная черта! Убери руки, — оскаливается и шипит.
— Это я! — рычу, исподлобья разглядывая ее лицо.
— Ты! — словно подтверждает.
Она не поняла! Мне нужно четче выразиться, чтобы избавить нас от чертовой двусмысленности.
— Я причина этой гребаной проверки.
— Господи! — она подкатывает глаза. — Тебе бы эго проверить. Ты, ты, ты, ты… Только ты! Всегда и везде! Игра — только на твоих условиях. Победа — любой ценой.
— Ты такая же… — язвительно хмыкаю.
— Ах, это моя вина? — прищурившись, с присвистом произносит.
— Успокойся. Давай успокоим бурю.
— Пошел ты! — плюет словами, топочет ногами, сгибает их в коленях, глубоко — на сколько я ей позволяю — присаживается, и гримасой ненависти портит свое красивое лицо.
— Я болен, Тоня, — резко убираю руки, отпускаю и даю возможность отойти от меня. — Был! — мгновенно добавляю, заметив удивленный взгляд и приоткрытый рот. — Была проблема…
— Какая? — шепчет нехорошим голосом, что-то, видимо, подозревая или о чем-то догадываясь.
— Если проще, то я бы не прошел санитарную инспекцию. Это…
— Ты-ы-ы-и-и-и… — пищит на высоких нотах. — Не могу поверить!
Однако, видимо, придется!
— Но я здоров, — опустив глаза, сообщаю, на самом деле, чересчур хорошую новость, которую я совсем не так должен был ей преподнести. Совсем не так!
— Ты обманул, что ли? — Смирнова странно приближается ко мне, становится в точности напротив, задирает голову и широко распахивает глаза, словно выталкивает их из орбит. — Заврался, да?
— Я не мог сказать, — взгляд ответно отвожу. — Пойми, пожалуйста, гордиться нечем, да и…
