Широко раскрыв глаза, Настя слушала эти страшные слова. Значит, Вадим и его отец пропали. Конечно, там же война. Вот ужас!
– А Вадим знал об отце?
– Так после этого известия и исчез. Определенно, понесся его разыскивать. Столько сразу на него навалилось – брат, больная мать, теперь отец пропал. А тут еще вы. Теперь и деньги от Павла перестали поступать, мы вообще сидим без копейки.
– Вот, возьмите, – Настя лихорадочно открыла сумочку и достала из кошелька две тысячерублевые купюры. – Берите, пожалуйста, у меня еще есть, видите? – Она показала женщине раскрытый кошелек и быстро сунула деньги в кармашек ее фартука.
– Не надо, мы не нищие. – Та посмотрела куда-то в сторону, но деньги возвращать не стала. – Вы не приходите сюда больше, а то у сестры опять приступ начнется.
– Не буду, не буду! – замотала головой Настя. – Только огромная просьба: если Вадим объявится, дайте ему номер моего сотового, пожалуйста. – И, вырвав из записной книжки листок, быстро записала свой номер.
– Хорошо. – Она взяла записку и захлопнула дверь.
На ватных ногах Настя вышла во двор, села на скамейку. Двигаться дальше не было никаких сил. Ее внимание привлекли дети, катавшиеся на качелях посреди крохотной детской площадки. С визгом они высоко взлетали, потом слетались, хватали друг друга за ладошки и снова разлетались в разные стороны.
Качели, – подумала девушка, – совсем как у нас с Вадимом. Приблизились, потом нас разнесло, потом снова сблизились, потом опять разлетелись. А после того, как стали ближе некуда, нас снова разнесло, и неизвестно, соединимся ли когда-нибудь.
Она долго сидела, пытаясь унять терзавшую душу боль. Дети слезли с качелей, подошли к странной тете, постояли, глядя на нее с любопытством, потом ушли. Тогда она встала и вышла на улицу. По широкому проспекту летели машины, подъемный кран нес по воздуху большую белую плиту на третьем этаже новостройки суетились рабочие в касках и оранжевых жилетах.
Любовь, думала девушка, все делается ради любви, все во имя любви. Этот грузовик едет куда-то ради любви, и строится высотка для тех, кто любит, и эта женщина тащит кошелку с картошкой тому, кого любит. Все в мире происходит ради любви – как я раньше этого не понимала?
Что ж мне остается? Только ждать. Ждать и молиться, чтобы он когда-нибудь вернулся. Буду в наши августовские дни каждый год ходить к Амуру. Хоть всю жизнь. Что бы ни случилось, буду там ждать его, как он когда-то ждал меня. И, может быть, дождусь.
И еще – буду учиться изо всех сил, чтобы добиться успеха. Для него. Чтобы помогать его семье и ему – когда вернется. Если вернется. А если нет? Все равно буду ждать – хоть сто лет. Но он вернется, обязательно вернется, я верю. Как Ольга Дмитриевна говорила: «надо, чтобы в душе горел огонек, чтобы не погас». Этот огонек – моя любовь к нему, он никогда не погаснет.
А первый в ее жизни семестр бежал быстрей и быстрей, и все отчетливее стала вырисовываться зимняя сессия. Экзаменов Настя не боялась – в отличие от многих студентов на лекциях она садилась в первом ряду, старалась не отвлекаться и писала, как учила ее Туржанская, скорописью, заменяя физические величины их буквенными обозначениями и записывая только начала и окончания слов. Благодаря этому ее конспекты читались легко и были наиболее полными по сравнению с записями остальных студентов. Поэтому перед семинарами их частенько выпрашивали однокурсники. Настя никому не отказывала, только просила не потерять и не испачкать, – за что быстро завоевала симпатию у большинства студентов группы.
Однако, за все время она так ни с кем не подружилась. Хотя желающих было немало – как среди однокурсниц, так и среди однокурсников. Но Настя, хоть и старалась держаться со всеми приветливо, ни разу не посетила пирушки в общежитии, происходившие еженедельно по поводу и без такового. Придя однажды на студенческую дискотеку, она молча постояла в углу, отказала пригласившему ее на танец студенту, а когда тот стал приставать с уговорами, сослалась на головную боль и ушла. Зато во время поездки в лес набрала больше всех грибов, чем прославила свою группу – об этом даже в вузовской газете написали. И поместили ее фотографию с охапкой опят. А вечером устроила Наталье с сыном роскошный ужин из жареной картошки с дарами леса, приготовленными в сметане.
Особенно много Настя занималась перед сессией. Весь декабрь она буквально не поднимала головы от книг и все зачеты посдавала досрочно, ведь ей караул была нужна повышенная стипендия. С трудом уговорили ее однокурсники на совместную встречу Нового года, поскольку буквально через три дня после него предстоял экзамен по математическому анализу, которого девушка боялась больше всего.
Во время новогоднего застолья к ней подсел самый симпатичный парень их группы Толик Прокопенко, похожий на артиста Харатьяна, – по нему сохли многие однокурсницы. При этом, он никому не отказывал – его любимая фраза была «Хочешь? Давай!». Из-за чего не раз между поклонницами любвеобильного студента вспыхивали сцены ревности.
– Вот я смотрю на тебя, – обратился к ней Толик, пытаясь приобнять, – и не пойму: то ли ты больная, то ли у тебя горе неутешное. Сколько учимся, я ни разу не увидел твоей улыбки. Ты поделись, облегчи душу, а я тебя пожалею, приласкаю. Хочешь? Давай!
– Так ты, оказывается, пастырь? – усмехнулась Настя, отодвигаясь. – Не напрягайся, со мной все в порядке. Просто у меня нет богатенького папы-адвоката, вот мне и приходится много заниматься, чтобы стипендию получить.
– А у тебя что – предков нет? Поумирали? Или ты детдомовская?
– А вот это тебя не касается. – Настя сердито встала и пересела на край стола. Но Толик не унялся: взял стул и принялся моститься рядом.
– Хочешь, чтоб я ушла? – поднялась Настя.
– Эй, Толян, оставь девчонку в покое, – крикнул староста группы Володя Неделько. – Эта девочка не для тебя.
– А для кого: для тебя? – не унимался тот.
– Настя, иди сюда, – позвали, сидевшие тесной группой девчата. Они раздвинулись, освобождая ей место, и Настя, наконец, смогла спокойно поесть. Отзвенели куранты, все чокнулись, потом отодвинули к стенке столы и начались танцы. Наверно, я, действительно, не от мира сего, думала Настя, танцуя с Володей. Почему мне так неприятно чувствовать его руки на талии, его объятья? Ведь славный парень. Вон как Люся Семенова по нему умирает. Но зачем он так прижимает меня к себе? Ох, все, больше не могу.
