За секунду до любви - Вирсавия Вайс

— Прости, малыш... — Звук разрываемой ткани и его губы на моих плечах. — Девочка моя... Девочка... Как же я скучал, как подыхал... твою мать... Стеф...

И всё… Его грубая сила и моя податливая плоть, до сорваного крика, до его диких толчков внутри меня, до тихого хриплого стона и горячей пульсации внутри. Пока не успокоилось сердце, пока он не вышел, не развернул меня к себе, не приподнял вверх моё лицо и не прошептал в мои опухшие губы:

— Вот теперь я дома, детка... Вот теперь... Теперь я живой...

А потом я включила свет — мягкий янтарный свет, именно такой, а не дневной, бьющий в глаза, он наконец разогнал все последние тени, заливая кухню своей теплотой. Дан сел за стол, опустив голову на сложенные руки. Я стояла у раковины, глядя на его согнутую спину, на напряжённые плечи под тонкой тканью футболки.

— Я не искал тебя, — начал он, не поднимая головы. Голос был приглушённым, обращённым к столешнице. — Я не мог. Меня… Меня тогда подобрали свои. Сквозное в плечо и слепое в грудь, осколки в спине. Месяц в госпитале. За это время тебя официально признали мёртвой и похоронили. Зимин с инфарктом в больнице. Весь мир рухнул в одночасье, раздавив меня под осколками новой реальности.

Он поднял голову. Его глаза в свете лампы были красными, воспалёнными от бессонницы и усталости.

— Но я знал, что в ту же ночь мужики прочесали всё вокруг той деревушки. Видели следы. Цепочку следов, ведущую от обгорелого остова «Кайена» в сторону леса. Они пошли по ним. Пока не начался снегопад. Но даже тогда они не остановились, продолжая поиски, только… к утру всё замело.

Он помолчал, его взгляд ушёл куда-то внутрь, в тот лес, в тот снег.

— Они искали весь следующий день, пока не нашли. Нашли… не тебя. Нашли Сидорчука. Вернее, то, что от него осталось. Он попал в медвежий капкан. Старый, самодельный, железный капкан. Зубьями… ему перерезало сонную. Судя по всему, ещё накануне, когда был штурм. Он истёк кровью в сугробе. А следы… следы… они просто обрывались. Рядом с ним. Всё глухо. Уже все понимали, что искать бесполезно: одни следы — один труп.

Он резко провёл рукой по лицу, будто стирая картину.

— Дальше искать было нечего. Снег, метель… Но я не сдавался. Якут… он искал тебя лично, но даже он сказал, что всё. Сказал, если бы ты была жива и ушла сама — оставила бы хоть какой-то след дальше. А если тебя унесли… то те, кто это сделал, сделали это на крыльях. Но даже в этом случае остались бы перья, а не было ничего! Никаких других следов вокруг не было. Только его — до трупа Сидорчука, и всё.

Он посмотрел на меня прямо. Взгляд был пустым, безжалостным к самому себе.

— Все доказательства говорили об одном. Что ты погибла в машине, все это видели. Видели тебя в ней, а потом обгоревший женский труп. Вернее, то, что от него осталось. Надеяться на чудо могли только сумасшедшие. А я… Я пытался. Клянусь, я пытался заставить себя верить, что ты где-то там. Но каждый день, каждый отчёт, каждая пустая сводка… Они закапывали тебя заживо. Снова и снова. Пока не закопали окончательно.

Он откинулся на спинку стула, и в его позе была такая безысходная усталость, что мне захотелось подойти, обнять его, но я боялась пошевелиться.

— Я так и не нашёл в себе силы сходить на могилу, — признался он с какой-то горькой усмешкой. — Не смог прийти и прочесть твоё имя на камне. Не смог. Это было выше моих сил. А я уже сдался внутри. Просто существовал.

Он обвёл взглядом кухню, этот стерильный, чистый, мёртвый порядок, который я так и не смогла нарушить до конца.

— А сюда… Я пришёл сегодня за вещами. Последний раз. Кладовку опустошить, несколько безделушек забрать. Ключи агенту отдать. Всё продать. Собрать последние крохи того, что осталось от… от того времени. От моей жизни. И уехать. Окончательно. Может, обратно в ту же Сирию. Или ещё куда. Где можно не думать.

Он замолчал. Тишина повисла тяжёлой, неподъёмной плитой.

— А вместо пустой квартиры, — прошептал он наконец, глядя на меня так, будто всё ещё не верил, — я нашёл… тебя. Вас…

Я стояла, прижавшись спиной к холодной раковине, и плакала. Тихо, беззвучно, просто слезы текли ручьями, смывая месяцы страха, одиночества, надежды, которая казалась безумием.

— Он вытащил меня, — выдохнула я, когда смогла говорить. — Прямо перед взрывом. Мы сели не в ту машину, он понял это сразу же, но что-то менять было поздно. Когда машина врезалась в дерево, взрывчатка, которую в ней перевозили, сдетонировала. Взрывом меня отбросило в овраг, в кусты. Я… я сильно ударилась головой и потеряла сознание. Очнулась я уже глубокой ночью, замёрзшая и ничего не помнящая. Но я знала, что меня ищут. Не знала кто. Я слышала их, но не вышла, потому что боялась. Потом… Потом я просто ползла. Пока были силы. Потом шла. Потом снова ползла. Не помню, как оказалась у той избы. Они меня нашли утром, почти замёрзшую. Баба Лида и дед Митрич. Они меня выходили.

Я подошла к столу, села напротив него. Протянула руку через стол, коснулась его сжатого кулака. Он вздрогнул, но не отдёрнул.

— Я не звонила, потому что не помнила. Потом помнила обрывками. Потом… Потом я родила её. И поняла, что должна спрятаться. Что если те, кто за мной охотился, узнают, что я жива… Они найдут и её. Я думала… я думала, ты не искал. Что все поверили. Что и ты поверил.

Он разжал кулак, перевернул ладонь и схватил мою руку. Сжал так сильно, что стало больно. Но мне не хотелось, чтобы он отпускал, потому что эта боль говорила о том, что всё это правда.

— Я всегда искал, — прошептал он, и в его голосе прорвалось что-то сокровенное, сломанное. — Даже когда перестал. Просто… перестал искать снаружи. Искал внутри. В каждом сне. В каждой тени. И… не находил.

Он поднял наши сцепленные руки, прижал мою ладонь к своей щеке. Закрыл глаза.

— Прости, — выдохнул он. — Прости, что не дошёл. Прости, что сдался.

— Молчи, — прошептала я, вставая, обходя стол и опускаясь перед ним на колени. Я взяла его лицо в свои ладони. — Молчи. Ты здесь. Я здесь. Она здесь.