чтобы его брал я — морщит личико и дергает ручками и ножками.
— Ты чего, пацан? Это же я, твой папка…
Достаю его из люльки в надежде, что так он станет спокойнее.
Но куда там…
Еще чуть-чуть — и начнет вопить на весь больничный коридор.
— Дай я сама. Он не знает твоих рук.
Снежана берет ребенка, который тут же успокаивается в ее руках.
А у меня от нее слов мороз по коже.
Неприятно.
Но честно.
Он не знает меня. Он не видит меня.
Я за пределами его жизни.
Это чертовски неправильно!
Я должен вернуть их всех!
Встречаюсь с взглядом Снежки. Ее глаза полны упрека.
А еще я вижу гнев, спрятанный за маской сдержанности, которую она надела при детях. Снежка — отличная мать. Она никогда не будет устраивать разборки при них. Они для нее в принципе всегда были в приоритете.
В какой-то момент я даже почувствовал, что она в них растворилась.
В материнстве, в заботах, в поддержке Васиной карьеры.
И я не то чтобы ощутил себя лишним, я словно бы терял свою Снежку.
Мы начали жить вместе, и нам хватало друг друга.
Мы были счастливы.
Потом родилась Василиса.
Отцовство я осознал не сразу, это вообще не в природе мужчин.
Мне надо было привыкнуть.
Это потом пришли нежность и всепоглощающая любовь отца к дочери.
Когда ты за нее всё готов отдать.
Потом Лерка, снова девочка.
И мы тоже были счастливы…
Только я, наверное, не ценил, не до конца понимал, как мне повезло.
Мне стало не хватать жены, я приходил домой, уставший с работы.
Мне, может, хотелось ее внимания, но она уставала с детьми и от быта.
Но даже не это стало катализатором того, что я стал отдаляться и смотреть по сторонам. Да, это не делает мне чести.
Просто я уже потом анализировал.
Мне казалось тогда, что у нас в доме правит бабье царство.
Три женщины и я — один-единственный на всех мужик.
В какой-то момент от меня стали ускользать темы их разговоров, интересы.
Все эти женские секретики, игры, хобби.
Но я любил жену, об измене даже не помышлял, упаси боже.
Каких-то перемен я хотел, встряхнуть нас, что ли?
Тогда я попросил у Снежки:
— Роди мне сына.
Пацан! Вот что всё изменит! Перераспределит баланс сил!
Я был идиотом.
Теперь я это понимаю.
Я должен был работать с тем, что есть, а не цепляться за то, что может еще не случиться. Я сам отдалился от них, моих девочек. Сам всё испортил.
А потом появилась она. Аделина.
Красивая, яркая, с цепким взглядом и пухлыми губами.
Нет, сначала она меня даже раздражала.
Вроде как слишком броская и молодая для тренера.
У нее точно на уме спорт?
Она точно будет полноценно отдаваться детям и тренировкам?
Я стал приглядываться к ней, она это неверно истолковала.
Стала делать намеки. Прямее некуда.
Я сначала охренел. Потом что-то в башку ударило.
Значит, я еще котируюсь? Не совсем списанный со счетов?
На меня молодые девушки заглядываются?
Польстило.
Болван.
Повелся на смазливую мордашку, как сопливый пацан.
Где мозги были? Ясно где. Ниже пояса.
Я был уверен, что этот флирт никуда не приведет.
Но мне нравилась острота, будто вкус жизни вернулся.
Мужиком себя почувствовал тогда. Ожил.
Была семья — тихая гавань, любимая жена и дети.
И была Аделина — с ее намеками, томными взглядами, восхищенными вздохами. Она умела сделать комплимент.
— Ой, Артём Андреевич, вы так вовлечены в жизнь дочери. Это такая редкость. Возите девочку на тренировки. Достойно! Кстати, вы же знаете, что здесь Василисе негде развернуться? Понимаете… она же может стать олимпийской чемпионкой… Талантливая девочка, есть все задатки… Но здесь… вы же понимаете? Не тот уровень…
Я не понимал.
Не понимал, что не так с уровнем нашей спортивной подготовки.
Но Аделина филигранно провела работу, и прежде всего с Василисой.
Та тренершу боготворила.
— Меня та-а-ак понимает Аделина, папа, представляешь? Она как психолог. Такая умная… Я ей всё могу рассказать. Знаешь, она сказала, что я уникальная фигуристка. Одна на миллион, прикинь? Не думаю, что она так всем говорит. Пап, неужели я такая?
Меня первая часть фразы насторожила. Что значит, понимает? А кто не понимает? Мы со Снежкой? Что она боится или не хочет нам рассказать?
Но дочка ждала ответа на вопрос, глаза ее светились от восторга.
— Конечно, дочь, ты не все. Ты наша звезда.
— Я не хочу быть только вашей звездой, папа. Я хочу олимпийское золото. И я ради этого пойду на всё.
На всё.
Мы входим в палату, и на меня обрушиваются килотонны вины.
Когда я вижу исхудавшую фигурку дочки на постели.
Белые руки, как веточки дерева, впалые щеки.
И глаза… потухшие и безжизненные.
Ее нога в гипсе, голова в бинтах.
Наша девочка всего лишь хотела стать чемпионкой, а ее сломали.
И все причастные ответят. Я об этом позабочусь. Лично.
— Мама… папа… вы пришли… Лера… — дочка шепчет, и по ее щеке скатывается слезинка.
От этой картины у меня у самого щиплет в уголках глаз.
Черт.
Лера бежит к сестре, и в этот момент Снежка оборачивается ко мне.
— Никогда тебе этого не прощу. Никогда…
Глава 13
Злые слова срываются, наверное, еще до того, как я успеваю подумать.
Да, именно так я чувствую.
Не могу и не хочу прощать.
Только вот… смысл это повторять сейчас?
Ему?
Даже если он этого еще не понимает. Он и не поймет.
Точнее… наверное, мне просто плевать, поймет он или нет.
Артём для меня умер.
И не тогда, год назад — сейчас.
Сегодня.
Когда я увидела Василису в этой палате, на этой койке.
Худую, уставшую, какую-то… затюканную, что ли.
И сейчас у меня одно желание — разобраться со всеми, кто к этому причастен.
Я клянусь, что камня на камне не оставлю от той шарашкиной конторы, в которой занималась моя дочь.
Я их уничтожу!
Я сделаю всё, чтобы Аделина и остальные тренеры, те, кто работал с Василисой, больше никогда не смели даже подойти к катку и к детям.
Главное — к детям!
Сами пусть катаются сколько влезет, пусть набивают шишки, ломают кости.
Они. А не чьи-то любимые дочери или сыновья.
— Снежана…
— Мама!
Я не успеваю ответить бывшему — Василиса меня зовет.
— Мамуля, а можно мне на Игорька посмотреть?
— Конечно можно, сейчас…
Подхожу ближе, присаживаюсь на край больничной кровати,
