Погоди, он ещё не знает, что ты уходишь?
Я отрицательно покачала головой.
— Екатерина Петровна, — позвал меня знакомый голос, и никогда простое имя не звучало так требовательно и властно.
Только один человек в этом здании говорил так грубо и хрипло. Только один человек упорно называл меня по имени-отчеству, игнорируя все мои просьбы.
Закатив глаза к потолку, я изобразила на лице подобие вежливой улыбки, обернулась и отозвалась:
— Иду, Михаил Сергеевич!
Я направилась к разгневанному гендиректору, но не без того, чтобы быстро и беззвучно бросить Матвею:
— Спаси меня, если через час не вернусь.
Громов смотрел на меня, как хищник смотрит на добычу перед прыжком, когда открыл тяжёлую дверь и молча ждал, пока я пройду первой. Он следовал за мной по пятам всю дорогу обратно к лифту, будто был моим личным телохранителем, приставленным следить за каждым шагом.
Мы не проронили ни слова, пока двери тесной кабины лифта не закрылись за нами с тихим щелчком. Михаил Сергеевич нажал кнопку тридцать третьего этажа. Я выждала пару секунд и демонстративно нажала тридцать второй.
— Куда это вы собрались? — спросил Михаил Сергеевич, стоявший у меня прямо за спиной, но это не прозвучало как вежливый вопрос.
Вопрос предполагает вежливость и интерес. Его фраза была скорее жёстким приказом немедленно ответить.
— Принести вам кофе, — коротко ответила я, глядя на двери лифта.
В зеркальном отражении дверей лифта я увидела, как он однократно кивнул, будто удовлетворённый ответом.
Почувствовав необходимость как-то объясниться, я нервно начала оправдываться:
— Я не хотела засыпать на вас. Правда, простите. Это больше не повторится, клянусь. Я просто мало спала прошлой ночью, а потом я...
Его хриплый голос резко прервал меня на полуслове:
— Замолчите, Екатерина Петровна.
Мой рот тут же послушно закрылся, а руки сами собой сжались в кулаки по бокам от бессильного раздражения.
Когда двери лифта с лёгким звоном открылись на тридцать втором этаже, я почти рванула прочь, оставив гендиректора стоять внутри кабины.
Я не успела уйти далеко, потому что он громко прочистил горло. Этот звук заставил меня машинально обернуться и вопросительно посмотреть на него.
— Мне не нужна женская компания, — строго сообщил он мне таким тоном, будто сама эта идея его глубоко оскорбляла. — Не тогда, когда у меня есть вы.
Двери лифта снова плавно закрылись, и он оставил меня стоять одну на тридцать втором этаже, переваривать его слова.
— Конечно, не нужна, — пробормотала я себе под нос, мрачно насмехаясь над самой мыслью, что он ненавидит меня не сильнее всего остального на свете.
Я уже совершенно не чувствовала подошв своих ног после этого марафона, поэтому сняла туфли и взяла их в одну руку. Другой рукой я толкнула дверь в небольшую комнату отдыха и машинально приготовилась варить ему очередной кофе — крепкий, без сахара, как он любит.
Пока заваривались ароматные кофейные зёрна, я пыталась хоть как-то привести в порядок волосы, безнадёжно растрепавшиеся после моего позорного сна.
Внезапно сверху раздался оглушительный удар. Он был такой чудовищной силы, что, казалось, содрогнулось всё здание до самого фундамента.
На секунду мне показалось, что Кинг-Конг забрался на крышу нашего небоскрёба и сейчас начнёт крушить всё подряд.
Сверху донеслась новая серия ударов, ещё более яростных. Звучало как настоящая вакханалия разрушения. Слышался дикий рёв и громкий звон бьющегося стекла. Грохот был настолько громоподобным, что я расслышала чей-то испуганный вскрик даже на тридцать втором этаже.
Я на мгновение решила, что настал армагеддон или конец света, поэтому, совершенно вопреки здравому смыслу и инстинкту самосохранения, направилась наверх — прямо в логово Дьявола — чтобы своими глазами посмотреть, что же довело его до такого убийственного и свирепого состояния.
Глава 4
Серпухов моего детства — это не исторический центр с его купеческими особняками и древними храмами, а самая дальняя окраина города. Наш покосившийся домик ютился прямо в чистом поле, на отшибе, где городская застройка уже смыкалась со стихийной свалкой металлолома и ржавеющих автомобильных остатков. До Москвы — добрых четыре часа тряской езды на электричке. Даже привыкшая с детства к виду хаоса и беспорядка, я никогда не видела ничего подобного тому месту разрушения и погрома, которым стал кабинет Михаила Сергеевича Громова.
Его массивный дубовый стол лежал вверх ногами, словно кто-то в приступе ярости швырнул его через всю комнату. Его дорогущий компьютер последней модели был разбит на мелкие куски у стеклянной двери — осколки экрана блестели на полу, как россыпь битого стекла. На мраморных стенах цвета воронова крыла зияли массивные вмятины, а пол был сплошь усыпан важными документами, контрактами и деловыми бумагами.
Моё заявление об уходе было разорвано на тысячу клочков. Может, даже на миллион — настолько мелкие были кусочки.
Крупный мужчина стоял посреди этого невероятного бардака с лицом, искажённым грозной, убийственной яростью. От злости или напряжения у него на скуле резко дергался мускул. Кулаки были сжаты так, что побелели костяшки пальцев, а широкие плечи ходили вверх-вниз в такт тяжёлому дыханию.
Если бы его многомиллиардный бизнес в один день рухнул, он всегда мог бы податься в профессиональный рестлинг. У него были и подходящее телосложение, и избыток природного гнева, который так любят зрители на ринге.
Я никогда прежде не видела его настолько невменяемым. Я видела его злым — таким он бывал почти каждый день. Видела его в холодном бешенстве — когда срывались важные сделки. Но никогда, ни разу за семь лет работы не видела, чтобы он выглядел так, будто полностью и окончательно потерял всякую связь с реальностью.
— Михаил Сергеевич? — наконец нарушила я гнетущую тишину в разрушенном кабинете, осторожно переступая через обломки. — У вас всё в порядке?
Ответа от него не последовало, но молчание говорило громче любых слов. Тишина нависла тяжёлым свинцовым грузом, давя на плечи и затрудняя дыхание.
Неподвижность растянулась между нами невыносимо долго, и какие-то жалкие два метра физического пространства казались целой вечностью и бесконечностью одновременно.
Он наблюдал за мной пристальным взглядом хищника. Пристально. Слишком пристально для простого начальника. Я остро чувствовала, что, если пошевелюсь хоть на сантиметр, сделаю неверное движение — он мгновенно набросится на меня, как дикий зверь. Как будто он запрёт меня здесь, в своём кабинете, и будет держать в золотой клетке до скончания веков, не выпуская на волю.
Впервые за всю мою жизнь я от всей души захотела, чтобы молчаливый
