Кэйтлин бледнеет и хватается рукой за стол.
– Все хорошо? – спрашивает Грэг.
– Нет, не хорошо, – буднично отвечает она, глядя на меня. Моя дочь всегда вздергивает подбородок, когда борется со слезами. – Пожалуй, я не останусь ужинать. Вечером я еду в Лондон.
– Кэйтлин, пожалуйста… – Я беру дочь за руку, но она выворачивается.
– Мне нужно время. – Кэйтлин на меня не смотрит, но я хорошо знаю, что у нее на уме и почему в глазах блестят слезы. Кэйтлин не может злиться на свою несчастную больную маму. Это нечестно. – Я просто… Мне надо все обдумать. Подальше от… вас всех.
– Кэйтлин, не уходи, – говорит ее бабушка. – По крайней мере поужинай.
Кэйтлин смотрит на остывающий ужин.
– Я уеду сегодня. Вызову такси до вокзала.
– Я тебя довезу, – с готовностью говорит Грэг.
– Нет, спасибо, – сухо возражает Кэйтлин. – Лучше останься с мамой. Просто… мне нужно уехать.
* * *
– Она не хотела об этом говорить, вот и все. – Грэг наблюдает, как я вожу по волосам серебряным ежиком. Под этим взглядом мне почему-то сложно сосредоточиться – словно застегиваешь бусы перед зеркалом и видишь все задом наперед. Я и так не в духе: помню, что еж – это маленькое колючее млекопитающее, которое водится на Британских островах, но не помню, как называется вещица с колючками у меня в руке. От того, что Грэг на меня смотрит, все только хуже.
– Ты устала, – продолжает он, стоя рядом в одних трусах. Мне бы его раскованность… Я не знаю, куда деть глаза, поэтому отворачиваюсь. – Ты же созналась, нашла в себе силы. Когда-нибудь Кэйтлин все поймет.
– Созналась? – говорю я, пристально глядя на пустую гладкую стену. – Да, пожалуй. Для некоторых признаний не бывает подходящего времени. Ты меня понимаешь? Я ее обидела, а она – из-за того, что я больна, – даже не может ответить. Уж лучше бы накричала, сказала бы, что я испортила ей жизнь. Мне бы стало легче.
– Ничего ты не испортила. – Грэг садится на постель, почти касаясь меня голой ногой. Я изо всех сил сдерживаюсь, чтобы не убежать. Это мой муж – мне положено радоваться, когда он рядом. И все же трудно отделаться от чувства, будто в мою семью и мою спальню проник самозванец.
– Кэйтлин – девушка чувствительная. Это у нее от шока, – говорит незнакомец. – Дай ей свободу. Через несколько дней все уляжется.
Я неловко сижу на кровати и жду, когда он уйдет чистить зубы. Секунду спустя (знаю, в эту секунду он раздумывал, не прикоснуться ли ко мне) Грэг встает и идет в ванную. Быстро сбросив платье и надев пижаму, я ныряю в постель и подтыкаю со всех сторон одеяло – не только прячусь сама, но и мужа защищаю от боли, которую он чувствует каждый день. Грэг – хороший человек. За что ему такое наказание? Я жду, когда он вернется, обдав меня мятным дыханием, и думаю о своей болезни. Самое печальное в ней то, что я стала гораздо хуже к себе относиться.
Грэг выходит из ванной и залезает в постель. Я решаю заговорить.
– Меня беспокоит, что мы не уладили все раньше. Через пару лет я, чего доброго, буду лаять по-собачьи и откликаться на имя Сюзанна. – Я робко улыбаюсь, но Грэгу не смешно. С моей стороны нечестно ждать от него иной реакции лишь потому, что черный юмор помогает мне справиться с болезнью. Грэг мечтал совсем о другой жизни и вот во что вляпался: жена любит его все меньше, а скоро и вовсе начнет пускать слюни.
Он поворачивается на бок и обнимает меня поверх одеяла. Мне тяжело.
– Еще пара дней, и все утихнет, – говорит Грэг и целует меня в ухо. Я вздрагиваю. – Кэйтлин вернется в университет, к друзьям, войдет в обычный ритм, посмотрит на дело со стороны. Все наладится, вот увидишь. То есть вот ты говоришь, что для признания никогда не настало бы подходящего времени, – но у тебя же все получилось.
– Надеюсь, ты прав, – уступаю я.
С Кэйтлин что-то не так – и дело не только в ее худобе, усталости и грусти. Конечно, я отнесла это на свой счет – как же иначе? Пару месяцев назад я еще могла раскрыть эту тайну, но сейчас время ушло. Я больше не умею читать по лицам: приходится угадывать или надеяться, что люди сами расскажут. Однако дело не только в этом. Кэйтлин что-то скрывает. Она хочет меня защитить.
Грэг запускает руку под одеяло, и комната внезапно темнеет. Он ложится мне на живот. В этом нет ничего сексуального. Мы уже давно не… Последний раз это случилось в день, когда мне поставили диагноз, и даже тогда в этом было больше горя, чем страсти, – мы прижались друг к другу, желая, чтобы все сложилось иначе. Грэг по-прежнему этого хочет. Я всегда думала, что буду сражаться до последнего вздоха, но иногда спрашиваю себя – что, если я уже сдалась?
– Я тебя люблю, Клэр, – говорит он очень тихо.
Ту, кем я стала? Разве такое возможно?
– Я знаю, что любила тебя, – говорю я. – Знаю.
Он еще несколько секунд прижимает меня к себе, а потом отворачивается. Я чувствую холод. Грэг не понимает моего отчуждения, а я не знаю, что вбило клин между нами – болезнь или я сама в попытке спасти нас обоих от боли разлуки. Так или иначе, причина во мне. Я помню свою любовь, но помню так, словно это было с кем-то другим. Наверное, если отвергнуть его сейчас, потом нам обоим будет не так больно.
Пятница, 3 августа 2007 года Грэг приглашает меня выпить
Это штрафной талон, который мне выписали за парковку на желтой линии в тот день, когда Грэг пригласил меня выпить. Конечно, я опоздала – ни к одному свиданию я не готовилась так долго. Раздумывала, что надеть и стоит ли вообще идти. Грэг предложил встретиться тем же вечером; стояла адская жара, и я согласилась – скорее потому, что не знала, как отказаться. Все, абсолютно все вещи в шкафу меня полнили или старили – по крайней мере, мне так казалось. Я выбрала шифоновое платье и поняла, что у него слишком глубокий вырез; примерила батиковый сарафан и решила, что он не скрывает мой возраст. Затем я пошла к Кэйтлин (та у себя в комнате делала вид, что читает), и она подобрала мне наряд, в котором я выглядела как библиотекарша, подрабатывающая монашкой. Тогда я вернулась в спальню и надела джинсы и белую футболку. Можно было смело сниматься в рекламе средства для ухода за кожей, но больше у меня ничего не осталось. Я вертелась перед зеркалом, приседала, проверяла, не нависает ли живот над поясом, разглядывала складку дряблой кожи, которая появилась после родов да так и не исчезла. Интересно, думала я, Грэг вообще знает, кого позвал в бар?
«Мы просто идем выпить», – говорила я своему отражению. Да, ничего особенного, но как же бешено колотилось сердце, когда я, боясь опоздать, проехала на красный свет и со скрежетом затормозила на двойной сплошной линии. Давненько со мной такого не было.
