Шах и мат. Любовь Сатарова - Лира Велена

Затем, утонув в кресле за мраморной столешницей, несколько часов выжимала из себя концентрацию, капля за каплей, работая над «Дельфином», запуская в информационную пучину крючок с наживкой, а также пытаясь прощупать слабые места в броне «Русанов Логистик». Мозг гудел от перегрузки, как перегревшийся процессор.

Однако после, удовлетворённая маленькой диверсией, я размяла одеревеневшие мышцы и пошла под обжигающие струи душа.

В три ночи натянула идеально сидящие джинсы, тонкий топ, обнажающий линию ключиц, и короткую косуху, от которой пахло бензином и прошлыми гонками. Бейсболка грубо сбила волосы в беспорядочный пучок. В термосумку уложила бутерброды, термос с чёрным кофе и фрукты.

Машина рвала пространство спящего города. Фонари мелькали, оставляя на лобовом стекле жёлтые размытые полосы.

Сердце гулко колотилось где-то в висках, в горле, в кончиках пальцев — везде и сразу, тяжёлым, неистовым грохотом. Кровь гудела в ушах, превращаясь в сплошной адреналиновый рёв.

Каждая секунда ожидания на светофоре стала немыслимой пыткой. Каждый метр, приближавший к особняку, — шагом на край пропасти.

Особняк возник из утреннего тумана, подавляя массой и безупречностью. От его немого, высокомерного величия в груди зашевелился первый росток тревоги.

Машину я бросила в тёмном переулке, в двухстах метрах от ворот. Высокий забор с коваными прутьями был старым знакомым противником. Моё преимущество — воспоминания из беспечных подростковых лет, когда мы с Даней исследовали «неприступные стены» резиденции. Так что проникнуть в дом Сатарова было не проблемой, а вызовом, на который откликалась каждая клетка.

Ощутив под подошвой шершавость камня, найдя упор, я сделала лёгкий рывок — и оказалась по ту сторону двора, в мире запахов: мокрой травы и аромата чайных роз.

Чёрный ход — слепая зона в системе его тотального контроля. Старый замок сдался с тихим щелчком под нажимом кредитки. Сердце разрывалось, его мотало в желудок и обратно — бешеными, исступлёнными ритмами.

Словно преступница, я кралась, сливаясь с полосами тьмы, прислушиваясь к грохоту собственной крови.

Память безошибочно вела меня: второй поворот, узкая, почти потайная лестница для слуг, длинный проход с окнами, в которых тускло отражался ещё спящий парк…

Коридоры разворачивались лабиринтом немой роскоши. Воздух — густой, настоянный на запахе старого дерева и больших денег. Каждая картина в золочёной раме, каждый вазон кричали о власти. О недосягаемости.

Вот эта дверь. Та самая. Импульсивная смелость сменилась простым пониманием: я здесь.

Массивная дубовая створка поддалась с трудом, и потому я втолкнула её плечом. И мир раскололся надвое.

Воздух ударил в лицо волной — плотной, тёплой, насыщенной до головокружения.

Горьковатый шлейф элитного табака, разбавленного хвоей. Терпкий запах мужской кожи. И просто — жизни. Запах него. Не Акима Сатарова, ледяного титана, а просто мужчины, спящего и уязвимого.

Комната была довольно просторной. Свет цеплялся за следами обыденности: дорогой пиджак, сброшенный на спинку кресла, стопки документов; гантель, застывшая посреди комнаты.

И книги. Они лежали повсюду, на полу, раскрытые на середине, с загнутыми уголками. Их не читали — их пожирали залпом.

И в центре всего — он.

Аким лежал в центре огромной кровати, больше похожей на пьедестал. Одеяло сброшено на пол, простыни смяты. Он спал на спине, одна рука закинута за голову, другая лежала на груди. Лицо, всегда закованное в ледяную маску сосредоточенности, сейчас смотрелось совсем иным. Молодым и разоблачённым.

Морщина между бровей не исчезла, но смягчилась. Губы были приоткрыты в незнакомом выражении, а ровное дыхание едва колебало тишину.

В тусклом свете проступали шрамы — тонкая белая линия на ребре, несколько мелких, свежих рубцов на правом плече.

Я сглотнула. Комок в горле был сухим и раскалённым. Впервые я видела его вот таким — полностью и открытым. И это зрелище выжгло сознание дотла, оставив лишь первобытный восторг и всепоглощающий страх.

Взгляд, против воли, скользнул вниз, по линии узких бёдер, к тёмной ткани боксёров, которая казалась теперь ничтожной границей, едва сдерживающей скрытую, опасную мощь. Его ноги были длинными, сильными, с рельефными икрами — как у борца, человека, который не бежит от опасности, а настигает её.

Я вмерзла в дверной проём, сжимая косяк так, что в пальцах вспыхнула резкая, отрезвляющая боль. Адреналин, что нёс меня сюда огненным вихрем, схлынул, обнажив реальность.

Больше я не видела империю. Я видела мужчину. Живого, настоящего. То, что оставалось за пределами всех масок. Его наготу. И это осознание било под дых с силой физического удара.

Не знаю, откуда во мне столько дерзости. Может, это азарт. Может, безумие. А может, та самая, последняя попытка узнать истинную суть будущего мужа.

Сделала шаг. Ещё несколько. И один — единственный, решающий.

Я медленно приближалась к кровати, как к краю пропасти. Где внизу — либо падение в бездну, либо… полёт.

Склонилась над ним, будто находясь в дурмане, чтобы вдохнуть его аромат полной грудью. Рассмотреть каждую черту, каждую тень на лице. Услышать его дыхание… и им — задохнуться.

Но Аким проснулся.

Не просто открыл, а резко распахнул веки, явно почувствовав постороннего на своей территории, и в глубине тёмных зрачков вспыхнула ярость и нефильтрованная, животная агрессия.

Сильные пальцы впились в моё запястье железными клещами, холодящими кожу и прожигающими до кости.

Рывок.

Нечеловеческий по мощи, лишающий воли, земли под ногами. Он швырнул меня вперёд, на него.

И моя вселенная сузилась до шокирующего открытия. До грубой, абсолютной близости. До той самой наготы, что теперь являлась не картиной, а реальностью под моей ладонью, вмиг упёршейся в его раскалённую кожу. Воздух вырвался из моих лёгких одним, общим с ним, хриплым звуком.

ГЛАВА 10

Каждый мускул, каждый сухожильный тяж проступал под кожей, блестящей в тусклом свете.

Широкие, мощные плечи переходили в торс, где под слоем кожи бушевал рельеф пресса — глубокие, чёткие борозды, разделявшие стальные квадраты. Рёбра проступали твёрдыми дугами, а между ними лежали глубокие ложбины, подчёркивающие