она тебе нравится?
Чем дольше он болтает, тем дольше она остается на сцене, трясет своей задницей перед дюжиной чужих взглядов. И тем сильнее мне хочется достать пистолет и расстрелять весь зал.
— Спусти ее, черт возьми, Гвидо, — выдыхаю злость через ноздри, борясь за контроль. — Сегодня она будет обслуживать столы.
Ее взгляд все еще прикован к моему, пока говорю с Гвидо. С каждым движением перед глазами темнеет. Она дерзко проводит руками по телу, будто дразнит меня. В ее взгляде откровенный вызов. Будто танцует только для меня. Это было бы чертовски горячо, если бы не одно но — я не единственный, кто сейчас на нее смотрит.
Но это ненадолго.
— Гвидо, — рычу я, и он, наконец, двигается.
В ее глазах вспыхивает нечто дикое, когда она замечает, как он уходит от меня и направляется к ней. Она опускается на колени, наклоняя голову, чтобы выслушать его шепот…
…а потом качает головой.
Качает. Чертовой. Головой.
Я вскакиваю и мчусь к сцене, даже не обдумывая, насколько ужасна эта идея. Три шага, и тут меня останавливает резкая хватка за локоть.
Энцо.
С той самой дежурной улыбкой, которая должна убедить всех вокруг, будто все в порядке.
Он наблюдал за мной из тени. И, конечно, вмешался ровно в ту секунду, когда понял, что я сейчас сорвусь.
— Если закатишь сцену, ты поставишь мишень не только на нее, но и на себя, — шепчет он. Притворная, легкомысленная улыбка все еще приклеена к его лицу. — Подумай.
Я киплю. Взгляд пылает, ноздри раздуваются от ярости.
А она все еще там. На сцене. Танцует. Игнорируя мой гнев.
— Спусти ее оттуда, — повторяю в третий раз. Голос хриплый от сдержанного бешенства. — Сейчас же.
Если он не выполнит мой приказ… Если мне придется повторить это в четвертый раз, я, черт возьми, взорвусь. Никто не захочет этого видеть.
Рука Энцо сжимает плечо сильнее, что становится больно. Он все еще пытается вразумить меня, но мое терпение исчерпано.
— Маттео, подумай, что ты делаешь…
— Это она, Энцо, — слова будто царапают горло.
В замешательстве хмурится. Ему требуется секунда, чтобы осмыслить, и затем его черты разглаживаются в понимании.
— Это она, — повторяю, почему-то задыхаясь.
Он поворачивает голову к сцене, долго смотрит на Мелоди. Его лицо морщится, будто от боли, и он снова оборачивается ко мне.
— Я разберусь, — говорит он. Рациональность в его голосе исчезает, как и попытки урезонить меня. — Сядь обратно.
Не дожидаясь моего ответа, он разворачивается, небрежной походкой направляется к сцене, и в следующую секунду одним движением запрыгивает на подиум.
Поворачивается к публике с самоуверенной улыбкой и без лишних слов берет Мелоди за руку.
— Извините, парни, — самодовольно бросает Энцо, таща Мелоди со сцены. — Пожалуй, оставлю эту себе.
Весь зал взрывается хохотом и грязными одобрительными криками. Он тянет ее вниз, но она сопротивляется, вырываясь из его хватки. Энцо просто обнимает ее за плечи, уводит за кулисы, и один лишь этот жест вызывает у меня желание разбить ему лицо.
Что беспокоит меня не меньше самой ярости, так это осознание: у меня нет никакого права быть таким собственником.
Никакого.
И все же…
Я должен быть благодарен Энцо за то, что он отвлек внимание от меня. За то, что принял удар на себя. Но вместо этого в груди расползается ядовитое, первобытное чувство ревности.
Я опускаюсь обратно в кресло, залпом допиваю свой скотч и машу рукой, заказывая следующий. Официантка ставит новый стакан на стол в тот момент, когда Мелоди возвращается в зал и направляется к бару.
На ней уже другой наряд, который закрывает все нужное, за исключением глубоко вырезанного декольте. Учитывая, что было до этого — это победа.
Она снова под моим наблюдением. Одета. Далеко от рук Энцо. Пульс замедляется. Ярость отступает. Но вместо нее появляется другой жар. Кипящий. Пульсирующий.
Она идет прямо ко мне, с подносом в руках и выражением лица, будто собирается убить этим самым подносом. Пусть. Если попытается, я только воспользуюсь поводом, чтобы отшлепать ее по этой упругой заднице.
— Что, блядь, с тобой не так? — шипит она. Ее губы окрашены в темно-красный, цвет запекшейся крови.
Официантка, что обслуживала меня ранее, подходит к нашему столику, вежливо напоминая, что это ее территория.
— Я сама с ним разберусь, — резко бросает Мелоди официантке.
Интересно, осознает ли она, как эти слова, таким тоном, разогревают кровь в моих венах.
Я отмахиваюсь от официантки коротким жестом и сосредотачиваюсь на разъяренной брюнетке.
— Сможешь танцевать, когда научишься одеваться подобающе, — холодно объявляю я.
Ее рот приоткрывается, на лице вспыхивает возмущение. Обе руки упираются в бедра.
— Простите, а это не стриптиз-клуб? Или я что-то путаю? Потому что, насколько помню, моя работа буквально заключается в том, чтобы выглядеть неподобающе.
Прищуриваюсь.
— Я ясно обозначил правила, если ты хочешь здесь работать.
С ее губ срывается прерывистый, раздраженный вздох. Я хочу накрыть их своими, заглушить этот звук, впитать его в себя, сделать своим. Грубое, голодное желание проходит сквозь меня, как ураган пятой категории.
— И я следовала им, — бросает в ответ.
— Ты правда считаешь, что выставлять свою задницу напоказ соответствует правилу «без наготы»?
Она скрещивает руки на груди.
— Там была ткань.
Моя верхняя губа дергается в недовольной гримасе.
— Прозрачная ткань.
— Нужно было сформулировать правила точнее, — дерзко парирует она.
Я усмехаюсь. Намек на улыбку изгибает уголок ее губ, прежде чем она тут же душит ее.
— Это не смешно, Маттео, — произносит с хрипотцой. И от того, как она произносит мое имя, у меня тут же напрягается член.
Черт, не верится, что я наконец слышу это.
— То, что ты провел мое прослушивание, не дает тебе права диктовать, что носить и как танцевать. Мне нужно зарабатывать, а ты мешаешь.
— Ты подчиняешься мне. Ты работаешь на меня, — напоминаю я. — А это значит, что я говорю тебе, чего хочу.
Румянец медленно поднимается по ее шее. Что-то темное, неведомое, шевелится у меня в груди, словно пробуждается зверь.
— Насколько понимаю, я работаю на твоего отца, а не на тебя, — бросает она.
Мое лицо мгновенно темнеет.
Мелоди отступает на шаг, но я хватаю ее за запястье и притягиваю ближе, пока она не наклоняется.
— Ты работаешь на меня, pavona. И ты должна благодарить свою гребаную удачу за это, потому что… — разум смертельно замолкает, когда замечаю слабые синяки на ее шеи. — Кто-то, черт возьми, пытался тебя задушить?
Теория о том, что она сбежала от жестокого бойфренда, начинает обретать смысл. И если это так, я повешу
