нас двоих ты куда более дерьмовый гид.
— Да хоть так. Меня загнали в угол, пришлось импровизировать, и вот что получилось. Пожалуйста. Можешь хоть сейчас вызвать Джоэла обратно, — отмахиваюсь я и сажусь на холодную траву, глядя в безоблачное раннее небо.
— Неа, — он крутит между пальцами сорванную травинку, усаживаясь рядом. — Это идеальное место.
— Ладно, я здесь, и я мерзну. Выкладывай.
— Сейчас, — говорит он. — Просто поговори со мной немного.
— Зачем?
— Потому что ты единственная, с кем мне вообще хочется разговаривать. И я всё это просрал. Так что, пожалуйста, Натали, потерпи меня немного.
Он на мгновение всматривается мне в глаза, и я киваю. Через десять минут ни к чему не обязывающей болтовни подъезжает Джоэл и открывает багажник внедорожника.
— Что происходит?
Истон встает.
— Посиди здесь.
Через пару минут он возвращается ко мне, нагруженный по уши. На одном запястье болтается пакет, в руках пенопластовый холодильник, сверху которого уложены плотные сложенные пледы, а поверх них — перевязанная рукопись. Я поднимаюсь и помогаю расстелить один плед, в другой закутываюсь сама, пока он выкладывает пакет со снеками и термос с кофе. Открыв холодильник, я обнаруживаю внутри соки, воду и пиво.
— Серьезно, Джоэл — просто волшебник, — говорю я, доставая бутылку воды.
— Да, это точно, — соглашается Истон. — Не странно, что мой лучший друг на двадцать лет старше меня?
— Нет. Совсем нет. А что, кто-то тебе это сказал?
— Да. Но ты же знаешь, мне плевать на чужое мнение, — он смотрит на меня с нажимом, и я читаю между строк.
Кроме твоего.
Я отмахиваюсь от нового холода, пробежавшего по спине, и перевожу взгляд на рукопись.
— Пора говорить начистоту, Истон.
— После нашего разрыва мне было так тяжело, — начинает он. — Это никогда не ощущалось правильным. Ни разу. Я не мог понять, почему самое красивое и умное существо, которое когда-либо появлялось в моей жизни, оказалось не для меня… — он качает головой и сглатывает.
Пожалуйста, Боже, будь милостив.
— Я немного сорвался, потом просто всё игнорировал. Но в итоге понял, что обязан разобраться, иначе покоя мне не будет. История с Эл-Элом окончательно меня добила. И именно в ту ночь я осознал, что ответ на всё, что меня мучило, уже несколько месяцев лежит у меня в сумке.
Он переворачивает обложку рукописи.
— Я видела фильм.
Он качает головой.
— Это книга, которую написала моя мама. Вся история. Целиком.
Я беру ее в руки, ощущая вес.
— Про моего отца?
— Да. Там всё. Абсолютно всё.
— Откуда она у тебя?
— Мама дала мне ее, когда мы все были по разные стороны баррикад. До ночи гала-вечера. До нашего разрыва. Но я был слишком зол на них обоих, чтобы вообще ее открыть.
Впервые с того момента, как Истон подъехал, меня по-настоящему прошибает страх.
— Истон… — я вздрагиваю, плотнее закутываясь в плед. — Я не знаю, смогу ли я туда вернуться. Я не понимаю, зачем.
— Если у тебя осталась ко мне хоть капля доверия, — шепчет он, — используй ее сейчас. Хорошо?
Я прикусываю губу и смотрю на него, пока страх наконец не вырывается наружу.
— Я не понимаю, как это…
— Красавица, — тихо говорит он.
И в эту секунду наши взгляды встречаются, и всё пространство между нами исчезает.
Мы просто два обнаженных сердца, которые безошибочно узнают друг друга. Мне не было так хорошо с тех пор, как мы расстались во время медового месяца. Медленно выдыхая, я киваю и переворачиваю первую страницу.
Глава 68
The Dance
Fist of Five
Натали
Лежа на мягком пледе посреди полной глуши, я потягиваю темное пиво и продолжаю читать. Утро незаметно перетекло в день, и по мере того как история разворачивалась, я сменила кофе на что-то покрепче, чтобы сгладить острые углы откровенного, обнаженного рассказа Стеллы о любви сразу к двум мужчинам. К нашим отцам.
Время от времени я поднимаю взгляд на Истона. Он лежит рядом, опершись на бок. Джинсы, ярко-красные высокие кеды и плотный худи — тот самый, пропитанный его запахом. Он предлагал его мне не раз, и я каждый раз отказывалась. В наушниках, он устроился рядом так, будто у него впереди целая вечность. И не раз я ловила, как его взгляд скользит по открытым участкам моей кожи. Я лишаю себя того всплеска эмоций, который это вызывает, и снова ухожу в чтение.
Перелистывая страницу, я чувствую, как к щекам приливает жар: Стелла впервые тайком пробирается в квартиру Рида. В горле пересыхает, пульс ускоряется.
— Она краснеет, — слышу я и поднимаю глаза. Истон ухмыляется.
— Ты это читал?
— Всё, — тихо отвечает он. — Но, думаю, скоро ты начнешь пролистывать.
— Это ощущается…
— Слишком личным? — подхватывает он. — Да, сначала и мне так казалось. Но это история, которой она хотела поделиться с миром. Читай дальше, — мягко настаивает он и переворачивается на спину. Худи приподнимается, открывая часть татуировки на боку.
Я игнорирую желание задержать на нем взгляд и возвращаюсь к странице. Читаю дальше и постепенно теряюсь в тексте.
Спустя несколько часов я сижу, опершись рукописью на бедра, и слезы без остановки текут по щекам. Я читаю, как Стелла со слезами прощается с моим отцом, глядя ему в глаза с другой стороны сцены на музыкальном фестивале. Снова и снова сглатываю, а Истон осторожно стирает слезу с моего лица подушечкой пальца. Я впитываю в себя подлинный финал их истории и одновременно поражаюсь тому, каким невероятным человеком был и остается мой отец. И тому, как по-настоящему Стелла его любила.
Строки расплываются, но я всё же добираюсь до последних страниц. Теперь контекст их финальных писем становится кристально ясным.
Оглушенная прочитанным, я кладу рукопись на плед и смотрю в небо, которое стремительно темнеет. Мы лежим так несколько минут в тишине, пока я перевариваю всё, что только что прожила. Внутри — вихрь чувств. Я поворачиваю голову и встречаю взгляд Истона, устремленный на меня.
— Скажи что-нибудь, — шепчет он.
— Теперь становится понятно, почему мы родились почти одновременно, — выдыхаю я, пытаясь улыбнуться сквозь слезы. — Мои родители были в медовом месяце, а твоя мама… заново подтверждала свои отношения. — Я качаю головой. — Всё это так безумно. Наши истории такие разные и такие похожие одновременно. Это как… я просто не знаю, что со всем этим делать.
Я судорожно втягиваю воздух. Сердце обнажено, эмоции берут верх, и я позволяю словам вырваться наружу.
— Мой папа на Супербоуле пытался. Правда пытался. В целом он держался, но та песня заставила
