шифром, написанным на языке Эзопа; спрятанной фигой в кармане, то есть тайным вызовом власти, втиснутым между строк, а значит – знаком принадлежности к своему кругу.
Во-первых, добыча такого текста. Получить заветную папку с перепечатанной самиздатовской запрещенкой было сродни принятию в тайное общество, подтверждению принадлежности к закрытому клубу посвященных; таинственность и все такое… Тебе доверяли, ты становился своим. Книга передавалась из рук в руки с шепотом: «На одну ночь», «Только тебе», «Читай запершись». Это был азарт конспирации, щекочущий нервы куда сильнее, чем сам текст.
Во-вторых, процесс. Читали с максимальной концентрацией всех чувств, буквально на скорость. Шуршание папиросной бумаги, на которой часто печатали текст, воспринималось как музыка, тревожная и манящая. Каждый прочитанный абзац был маленькой победой над «системой», актом гражданского неповиновения.
Именно в семидесятые этот библиофильский экстрим достиг своего апогея. Цензура была строга, а потому и запретный плод казался особенно сладок. Самиздат являлся не просто источником информации, он был доказательством того, что твой интеллект читающего выше догматов соцреализма.
Но потом, спустя несколько лет, случилось немыслимое: запреты пали. Книги всех запрещенных авторов появились на прилавках в свободной продаже. И тут обнаружилась странная вещь: исчез адреналин. Исчезла та самая магия ритуала, тот сладкий ужас конспирации.
Бывшие адепты самиздата заскучали. Исчезла из процесса чтения самая острая приправа – риск. Теперь нельзя было с придыханием сказать: «Я тебе дам томик Солженицына, но только на ночь, понял?»
– Подзоров приносил Дрюона – книгу о проклятых королях, – его друг купил у спекулянтов, – вещала Галочка. – Весь аванс потратил!
Здесь надо заметить, что в эти годы процветала еще и спекуляция книгами. Речь уже не о запрещенке, а о банальном дефиците. Основным способом приобретения популярных книг оставались знакомства в книжных магазинах, а если их не было, то библиофилы нередко обращались к спекулянтам. Перепродажа книг приняла такие масштабы, что об этом явлении заговорили даже на высоком уровне.
Повышенным спросом сейчас пользовалась мемуарная литература, детская, приключения и детективы, научная фантастика.
Эту литературу спекулянты приобретали у тех, кто работал в книжных магазинах, на складах и базах книготорговой сети. Скупали книги еще у тех, кто получал их по подписке, а затем перепродавали по повышенным ценам. Например, «Воспоминания» А. П. Керн у спекулянтов стоили по 25–30 рублей за экземпляр (при госцене 86 коп.), романы С. и А. Голон об Анжелике при государственной цене 2 руб. 02 коп. у спекулянтов продавались за 40–50 рублей, а однотомник М. Булгакова при цене 1 руб. 53 коп. у теневых дельцов стоил аж 75–80 рублей.
Еще спекулянты скупали антикварные книги в букинистических магазинах, у владельцев частных коллекций и тех, кто похищал книги в государственных библиотеках и читальных залах.
Книги выходили огромными тиражами, но их все равно не хватало – и вся эта ситуация была и ужасной, и прекрасной одновременно. Потому что книги в это время являлись самыми настоящими драгоценностями.
Я всю жизнь наблюдала таких библиофилов, подобных Галочке, – они сначала с жадностью набросились на вал книг, хлынувших в девяностые из-за рубежа, ну и тех, что в бешеном темпе стали публиковать у нас. Спустя какое-то время любители чтения уже растерянно барахтались в жиже кровавых бестселлеров и историй про «нефритовые жезлы». Спустя еще лет двадцать пять поседевшие и дряхлые, но не сдавшиеся библиофилы с таким же отчаянием искали «что почитать стоящего» в гигантском океане историй уже про вампиров, драконов, академии магии и измены боссов.
– А мы сегодня с Подзоровым спорили до хрипоты, – кивнув на забытый шарф, продолжала Галочка, заправляя лист в пишущую машинку «Ятрань». – Он физик, утверждает, что «Пикник на обочине» – это чистая научная фантастика. А я, как лирик, уверена, что это притча о нашей действительности!
Она звучно щелкнула рычагом каретки, начиная печатать с новой строки.
– Ты везде как будто ищешь зеркало, – заметила я.
– В точку! Иногда мне кажется, ты, Алена, подобна сталкеру у Стругацких. Приносишь мне свои рукописи… такие странные, необычные. Словно взятые тобой из другой реальности, из некоей таинственной Зоны.
Я едва не поперхнулась кофе. Галочка, сама того не ведая, оказалась страшно близка к истине.
– Просто пишу как чувствую, – пробормотала я.
– Это я не только о тебе, я обо всех писателях, – заключила машинистка и застучала пальцами по клавишам. Звук напоминал пулеметную очередь: Галочка печатала стремительно.
Я смотрела в окно на серое осеннее небо и думала о том, что обманываю и Галочку, и других читателей. Слава обо мне как о писательнице уже разлетелась повсюду.
– Ниночка заходила, – закончив работу, вдруг заметила Галочка, перекладывая стопки бумаги. – Ты знаешь Нину? Ну ту, подругу Лены… Лены из твоего дома, из четвертого подъезда? Спрашивала, не я ли тебе твои рассказы печатаю. А что такого, зачем скрывать, я сказала, что да, я. Так вот, Нина еще интересовалась, много ли у тебя работы. Говорит, такая ты стала знаменитая, наверное и пишешь теперь день и ночь напролет.
Я похолодела.
– И что ты ей сказала? – спросила я.
– А что я? – пожала плечами Галочка. – Сказала, что рукописи ты приносишь регулярно, почерк у тебя ровный, правок мало. Видно, что ты продумываешь все до запятой.
В этих ее словах не было злого умысла, только профессиональное наблюдение. Но для Нины они могут стать еще одним доказательством моей «нездешности».
– Она еще спрашивала, не замечала ли я… – Галочка нахмурилась, подбирая слова. – Что ты как будто не от руки пишешь. Странный вопрос, правда?
Я поняла: Нина искала «устройство для создания текстов». То самое, о котором кричала Валерия, когда ее забирали в сумасшедший дом. То есть речь шла о планшете и плоттере.
Я незаметно вздохнула, потом улыбнулась, всем своим видом стараясь не показывать Галочке, что меня переполняют тревога и уныние, и благодушно произнесла:
– Эта Нина странная какая-то, мягко говоря. Верит в магию, заговоры, подозревает многих в чем-то необычном, невероятном… То про Бермудский треугольник мне пыталась растолковать, то будто бы видит призраков…
Я лгала о Нине, я это знаю. Но мне важно было зафиксировать в сознании окружающих (через болтливую Галочку), что Нина – странная девушка, ей не стоит доверять. Было ли мое поведение правильным? Зачем я портила репутацию Нине?
А затем, что она первой пыталась испортить мою репутацию. Если бы Нина не интересовалась мной, не копала бы под меня – то и я не стала бы распространять о ней странные слухи. Ведь всякое действие рождает и противодействие.
Во дворе никого не было, только у подъезда в круге света от фонаря сидела огромная Герда. Одна. Она не лаяла, не рычала. Она просто встала и пошла
