Олегу Викторовичу, — бросаю небрежно, сделав вид, что это формальность. — Он ждёт.
Один из них, даже не удостоив меня взглядом, отвечает сухо:
— Нет в списках. Проход запрещён.
Во мне что-то взрывается.
— Вы что, не понимаете?! — голос срывается на повышенные тона. —
Проверьте ещё раз. Я, Вероника! Мы с Олегом Викторовичем…
— Мы понимаем, — второй охранник делает шаг вперёд. Его взгляд становится твёрдым, непреодолимым. — Именно поэтому проход запрещён. Личный приказ Олега Викторовича.
Кровь резко приливает к щекам, пульсирует в висках. Унижение. Оно обжигает меня раскалённым железом. Чувствую на себе взгляды людей, проходящих через турникеты. Сотрудники, которые ещё недавно заискивающе улыбались мне, рассматривают поверженную звезду с любопытством. Шепчутся за спиной. Они видят мой позор. Я — спектакль, который все наблюдают по дороге на обед.
— Я подожду в машине, — с трудом выжимаю слова сквозь стиснутые зубы, пытаясь сохранить последние крохи достоинства. Разворачиваюсь и иду обратно, чувствуя, как их взгляды прожигают мне спину.
Сижу в своей машине. Ярко-красной, заметной издалека. Теперь она кажется мне не символом статуса, а стеклянной ловушкой. Аквариумом, в котором я выставлена на всеобщее обозрение. Минуты тянутся мучительно медленно, сливаясь в часы. Достаю телефон. Звоню ему. Раз, другой, пятый. Он сбрасывает. Пишу сообщения — длинные, полные отчаяния и гнева, потом короткие, умоляющие. Они не доходят. Значок «доставлено» не появляется. Я в чёрном списке. Я — спам.
И наконец дождалась. Олег выходит из здания не один. Рядом с ним его отец. Они о чём-то спокойно беседуют, улыбаются, направляясь к своим машинам. С довольным видом закрывших удачную сделку бизнесменов. Будто в мире ничего не произошло. Словно моя жизнь не лежит в руинах у них под ногами.
Что-то щёлкает во мне. Выпрыгиваю из машины и бросаюсь к ним, забыв о всяком приличии.
— Олег! Надо поговорить! Немедленно! — голос звучит хрипло, почти истерично.
Олег останавливается, оборачивается с выражением безразличия на лице. В нём нет ни гнева, ни раздражения. Только лёгкая брезгливость, будто он наступил во что-то неприятное. Виктор Петрович хмурится. Широкие брови сходятся в одну суровую линию.
— Мне не о чем с тобой говорить, Вероника, — говорит Олег холодным, ровным голосом. — Всё уже сказано.
— Как не о чем?! — срываюсь на визг, не могу себя контролировать. — Ты разрушил мою жизнь! Из-за какой-то… Ты поверил ей, а не мне! Я люблю тебя! Все эти годы я была рядом! Я отдала тебе всё!
— Ты была рядом с моими деньгами и статусом, — поправляет он, и каждое его слово — пощёчина. — И со своей больной фантазией. Всё кончено! Сколько ещё повторять? Кончено.
Он поворачивается, чтобы уйти. Но мне так много нужно сказать. Сердце бешено колотится от паники.
Виктор Петрович кладёт руку ему на плечо.
— Подожди, сын. Дай я.
Олег кивает, отходя в сторону, вычёркивая меня не только из жизни, но и из поля зрения.
Виктор Петрович медленно подходит ко мне. Он невысок, но в его фигуре столько неоспоримой силы, что хочется отступить. Свинцовый взгляд давит невыносимой тяжестью.
— Молодая женщина, — начинает он тихо, но так, что каждое слово с идеальной чёткостью врезается в сознание, не оставляя места для возражений. — Вы позволили себе слишком много. Слишком. Вы не только пытались разрушить жизнь моего сына, втянуть его в свой больной вымысел. Вы впутали в свои грязные игры и меня, и мою жену. Вы обманули нас. Очернили мать нашего внука, женщину, которая ничего плохого вам не сделала. Вы действительно думаете, что это останется без последствий?
Открываю рот, чтобы что-то сказать. Оправдаться, найти слова, объяснить… Но под тяжёлым взглядом все оправдания кажутся жалкими, ненужными. Я чувствую себя маленькой девочкой, пойманной на краже.
— Молчите и слушайте, — его голос по-прежнему ровен, но в нём ясно слышится сталь. — Ваша игра окончена. Ваша репутация в деловых кругах этого города уничтожена. Ни один серьёзный человек, ни одна уважающая себя компания не станет иметь с вами дело. Я лично позабочусь об этом. Что касается бизнеса вашего отца…
Он делает паузу. Длинную, мучительную паузу, давая в полной мере осознать весь ужас моего положения.
— То его ждут очень, очень сложные времена. Потеря такого партнёра, как «Вектор» — лишь начало, первый звонок. Я поговорю со своими инвесторами, знакомыми в министерствах, в банках. Уверен, они с пониманием отнесутся к ситуации и пересмотрят свои отношения с человеком, чья дочь способна на подобное.
Я чувствую, как кровь отливает от лица. Ладони становятся ледяными и влажными. Понимаю, что это значит. Полное разорение. Социальная смерть не только для меня, но и для отца. Он строил свой бизнес тридцать лет. А я разрушила его за неделю. Он никогда не простит мне этого. Никогда.
— Вы… вы не можете… — это всё, что могу прошептать. Мой голос — тоненькая ниточка, которая вот-вот порвётся.
— Могу, — он отрезает это слово резко и чётко, словно гильотиной. — И сделаю это. Не из мести. Нет. А в назидание. Чтобы другие думали, прежде чем сеять ложь и раздор в чужих семьях. Ваш поезд ушёл, Вероника Игоревна. Вам остаётся собрать остатки достоинства, которых, полагаю, осталось немного, и уехать. Подальше от Казани. Подальше от нас. И надеяться, что со временем всё забудется. Хотя я бы на вашем месте не надеялся.
Он смотрит на меня ещё несколько секунд, словно проверяя, дошли ли его слова до моего сознания. Разворачивается и медленно, не спеша, идёт к своему представительскому автомобилю. Олег, не взглянув на меня, следует за отцом.
Я остаюсь стоять посреди огромной, пустой парковки. Ветер яростно треплет идеально уложенные волосы, забирается под тонкую ткань дорогого платья, заставляет меня мелко дрожать. Мимо проезжают машины, люди спешат по своим делам. Никто не смотрит на меня. Абсолютно никто.
Я — пустое место… Призрак. Неудачница, о которой все уже всё знают и которую уже списали со счетов.
Ярость, что гнала меня сюда, что согревала в часы ожидания, внезапно уходит. Испаряется, как будто её и не было. И на её место приходит что-то другое. Холодное, липкое, всепоглощающее. Это ужас. Ужас от осознания. Всё что он сказал — чистая правда. И пустота. Абсолютная, зияющая пустота внутри.
Я медленно, как во сне, бреду к своей яркой машине. Сажусь на водительское сидение. Руки сжимают руль. И в полной тишине салона на меня обрушивается вся тяжесть произошедшего.
Я не плачу из-за любви к Олегу. Она прошла уже очень давно, если вообще была. Я рыдаю от осознания, что всё потеряла. Всё из того, что имело значение. Положение. Уважение.
