слышу незнакомый голос и не сразу понимаю, что он обращен ко мне. В следующую секунду меня откидывает в сторону грубая сила. – Сдохнуть решила?
Не падаю – хватаюсь за камень парапета. Получается удержаться на ногах.
- Не видишь, люки открыты! – продолжает возмущаться голос. – Знаки везде понатыканы!
- Простите... – морщусь, понимая, что чудом избежала беды. – Спасибо.
Оглядываюсь по сторонам – оказывается, я дошла до набережной. Людей почти нет. Только я и рабочие в оранжевых жилетах у канализационного люка. В метрах двадцати – мост.
- Вы что, не видели?!
- Нет, – качаю головой. – Не видела. В мыслях.
Тот что-то недовольно бурчит и отворачивается. Отряхиваюсь и, держась за ограду набережной, иду в сторону моста.
Всё вокруг будто подернуто дымкой. Небо над крышами переливается каким-то неярким, молочным свечением. Не день, не ночь. Город будто застыл в полусне. Мой Питер.
Холодный.
Величественный.
Северный рай, под показным безразличием и высокомерием которого скрывается нечто гораздо большее.
Он видел войны, революции, блокаду, смену эпох и идеологий.
Видел тысячи таких же, как я, стоявших на его каменных мостовых с разбитой вдребезги душой и не знавших, как дальше жить.
Видел.
И пережил.
И в этом я сейчас нахожу странное, философское утешение. Ведь я тоже могу пережить. Я...
А кто я теперь? Жена, которой изменил муж? Хм...
Нет, это слишком мелко, слишком банально для масштаба случившегося.
Поворачиваю на мост – на пешеходную часть. Нависаю над оградой. Смотрю, как широкая, свинцовая гладь Невы лениво покачивает пришвартованную на причале лодку. Хватаюсь за металл – тот издает легкий...
Нет, не звон – стук.
Обручальное кольцо.
Касаюсь его – оно с легкостью слетает с пальца. Удерживая двумя пальцами, держу его перед собой – простой золотой ободок без изысков, без инкрустированных камней, с гравировкий «О+Н=∞» которое хранило в себе отблески тысяч наших улыбок, прикосновений, тихих вечеров и страстных ночей.
Осквернено.
Пропитано ядом.
Так же, как и всё, что я считала вечным, незыблемым.
Заношу руку над темной, мерцающей водой. Разжимаю пальцы. Кольцо падает и бесшумно исчезает в глубине. Всплеска нет. Нет даже легкой ряби. Оно просто ушло на дно, как ушла и моя прежняя жизнь. Абсурдный штрих, достойный пера какого-нибудь циничного драматурга.
Но никакого облегчения я не чувствую.
Нет ни злости, ни истерики. Только ненависть. И решимость. Вся моя боль, все унижение, вся ложь этих лет материализуются в одну, четкую, холодную цель.
Достаю телефон, заказываю такси – оно приезжает быстро.
И вот, я стою у ворот одного из новых дворов на окраине города и набираю номер квартиры Ситова.
Звонок идет долго.
- Кто? – раздается недовольный хриплый бас Паши.
- Наташа.
- Ой.
Следом – характерный звук открытия.
Лифт бесшумно поднимает меня на нужный этаж. Когда выхожу, Паша уже на площадке. Стоит в домашней футболке и шортах, придерживает дверь от квартиры.
И я стою. В домашнем.
- Можно?
Он молча отступает, пропуская меня внутрь. Квартира большая, светлая. На комоде – рамки с фотографиями: Паша, Алёша. Фото Марины больше нет на привычном месте... На диване – эксклюзивные декоративные подушки, которые мы выбирали вместе с Олегом им на новоселье.
- Ты скажешь, что тебя привело?
На миг мне становится его жаль. Но только на миг.
- Ты же хотел отомстить? – говорю я, глядя ему прямо в глаза. – Я готова. Но мстить мы будем по-моему.
Глава 16
Три дня.
Семьдесят два часа.
Четыре тысячи триста двадцать один... Два... Три...
Каждую из этих минут я отсчитываю в такт мерному писку аппаратов, вплетающемуся в навязчивый гул вентиляции отделения.
Реанимация.
Это не место. Это состояние полной, тотальной зависимости. От капельниц, от датчиков, от бесконечной вереницы фигур в белых халатах. И от собственного беспомощного тела, которое мне не подчиняется.
То, что я всю жизнь ненавидел больше всего на свете – жалкая, унизительная слабость – теперь стало моей единственной реальностью.
Черт бы побрал её такую...
Я всю жизнь стремился все контролировать, строил бизнес, решал проблемы, был опорой для семьи... Лежу теперь, обмотанный проводами, с побритой грудью и перевязанным запястьем, через который вводили стент, голый в казенной хлопковой рубашке и не могу даже самостоятельно дойти до туалета. Вынужден справлять нужду чуть ли не под собой, как гребаный инвалид.
- Ну чего, голубчик, полегчало? – шелестит санитарка, убирая утку. – Ничего. родненький, потерпи. Скоро переведут тебя в палату, будешь нормальную еду кушать.
Закрываю глаза, чтобы отгородиться от её монотонного голоса. Она, конечно, милейшая женщина, но её реплики делают только хуже.
Но есть кое-что мучительнее физической немощности.
Это мысли о Наташе.
Грызут изнутри, не дают уснуть, не дают отвлечься.
«Тихо, родной. Ни о чем не думай. Молчи, береги силы. Я здесь. Я с тобой. Просто держись».
Было ли это на самом деле? Или показалось? Игры уязвленного подсознания?
Тогда, в агонии, мне показалось, что у меня появился шанс. Моя Наташа была рядом, держала за руку, смотрела с любовью. И не будь я так слаб в тот момент, не будь на грани жизни и смерти, упал бы ей в ноги, чтобы вымолить у неё прощение.
Но как, если я сам себя даже не могу простить?
Да, я пытался оправдаться перед собой, найти причины, смягчающие обстоятельства. Стресс, усталость, чёрт возьми, эта вечная жалость и страх в её глазах после больницы... Она тряслась надо мной, как над хрустальной вазой, даже во время секса прислушивалась к моему дыханию, без конца напоминала про таблетки, про давление, про гребаное переутомление. Дома, на работе, в машине – везде меня преследовал голос жены:
«Не забудь статины, Олег!»
«Давай померим давление, Олег!»
«Почему ты так тяжело дышишь, Олег?»
Почему, бл*ть, ты руку к груди поднес, Олег?!
А теперь к нему добавилось и змеиное шипение Марины:
«Я знаю, ты меня хочешь!»
Марина продолжала смотреть на меня так, будто я всё ещё мужчина, а не больной, над которым все дрожат.
- Ох-х-х, – протяжно выдыхаю, пытаясь избавиться от тяжести в груди, которая все еще
